Она почувствовала запах вина. Он снова молча шёл рядом, она могла слышать его дыханье - тяжёлое, как будто он шёл очень долго. Он опять успел выпить вина. Он становился ещё опаснее в такие моменты - от него пахло не просто дурманяще, а мистически притягательно. Она никуда не могла деться. Она шла каждый раз так же молча и покорно, не поворачивая головы, но и не делая попыток свернуть, да и сворачивать было некуда. Они шли по коридору.
Горели сумерки. От них чадило дымом, едким, таким, какой бывает в самых обычных каменных подземельях. Душно. Стоял зной засухи. Она ждала, что он прикоснётся к ней, и ей почти было больно, но он не прикасался, никогда не прикасался - и от этого становилось больнее.
- Зачем ты приходишь? - глухо спросила она, едва слыша собственный голос и всё ещё не веря, что решилась заговорить.
Он молча покачал головой.
- Зачем ты приходишь? - спросила она громче и на этот раз требовательно, словно уже проснулась.
Теперь он неожиданно ответил, и она глубоко вздрогнула где-то внутри.
- Иди со мной, - сказал он тихо, но уверенно и отчётливо.
- Куда? Ведь ты не знаешь, куда идти. Зачем же пытаешься вести меня?
Он промолчал. Они вошли в комнату, где уже были опущены занавески. Светильники стояли вдоль двух стен, и они, не произнеся ни слова, разошлись - она к дальней, он к ближней - и стали гасить огни. Они не любили, когда было слишком светло. Им обоим нравился приглушённый вечерний свет.
Когда она потушила половину светильников у дальней стены, она снова обернулась к нему. Он стоял уже с бокалом вина и задумчиво смотрел на неё поверх края. Только сейчас она заметила, что стало прохладней - несносной жары уже не было, было почти хорошо.
- Зачем ты приходишь? - повторила она устало, как заведённая кукла, и сама не заметила, как её рука потянулась ко второму бокалу с вином.
Он молчал. Она сама понимала всю глупость своих вопросов, сама прекрасно могла ответить. Но она хотела, чтобы он по крайней мере попытался оправдаться.
- Да, я люблю тебя.
Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Она не всегда слышала его оформленные слова, но почему-то отвечала. Ей казалось, что ему труднее понять, когда она не говорит.
- Ты должна идти со мной.
- Зачем? И куда?
- Со мной.
- Я понимаю.
«Я опять не могу с ним спорить», - в отчаянии подумала Мария.
- Неужели ты не понимаешь?
- Я понимаю.
- Подойди ко мне.
- Нет.
Он снова мучительно посмотрел ей в глаза - её охватил неодолимый свет каких-то причудливых звёзд, зовущий в такие дали, о которых космическая наука ещё не смела и мечтать. Свет затмевал ей всё, она даже не могла различить, где в нём её незваный гость. Незваный? Разве она могла бы жить, если бы он не пришёл?
Он поставил вино на стол, задев её руку. Она отметила, что они стоят уже почти вплотную. Жар опять подступал к ней, она уже не могла дышать - или ещё могла, но только та, настоящая.
- Это ты - настоящая.
- Не прикасайся ко мне!
- Мария.
- Не прикасайся ко мне.
- Мария.
- Не прикасайся ко мне.
- Мария.
- Нехо.
- Мария.
Она задыхалась.
- Если бы только я мог быть не тем, кто я есть.
- Ты можешь быть кем угодно, Нехо. Только скажи мне, и ты можешь быть кем угодно.
«Я сошла с ума», - подумала Мария.
- Зачем ты приходишь, ведь ты не любишь меня?
Он молчал.
- Почему ты не заберёшь меня?
Она почувствовала, как он ускользает. Он отодвинулся к дальней стене и стал исчезать во мраке, который поглощал оставшиеся свечи - как всегда, молча и неотвратимо. Последнее, что она видела в тусклом умирающем свете - улыбку, слабо мелькнувшее в наступающем мраке торжество.
- Зависнуть над точкой один восемь восемь ноль.
- Зависнуть над точкой один восемь восемь ноль, - произнесла Мария по-арабски.
- Зависнуть над точкой принято.
- Есть зависнуть над точкой.
- Высота пятьдесят метров.
- Высота пятьдесят метров.
- Много. Надо сорок.
- Слишком высоко. Надо сорок.
Около двух минут Маша и российский инструктор наблюдали, как арабский пилот, напряжённо оперируя шагом, опускал вертолёт на непривычно малую высоту.
- Высота сорок. Приступить к работе.
Что-то происходит сзади в грузовой кабине, в открытую дверь дует тёплым воздухом.
- Груз на подвеске. Работа окончена.
- Набирай высоту. Плавнее. Курс на точку два пять семь ноль...
Раскалённое египетское небо. Пилоты под шлемофонами истекали потом. Маша видела, как у арабского пилота проступает пот сквозь лётную куртку. Русский инструктор то и дело обтирал лицо платком, чтобы видеть приборы. Правда, при этом продолжал бдительно отмуштровывать египтянина на левой чашке, не снимая руки с ручки циклического шага.
- Борт сорок пять. Сбор на точку.
- Сбор на точку, принято.
На площадке стоял техник с бутылками воды, и Маша испытала невыразимый восторг при виде него. Несмотря на то, что одета она была значительно легче, чем пилоты, и на то, что ей всё время приходилось напрягать внимание и прислушиваться к рации, так что времени на жажду совершенно не было, Марии захотелось застонать, когда она увидела в руках техника воду.
- Там тебя ждут твои друзья, - сообщил ей техник, показывая в сторону КПП. Мария с трудом оторвалась от бутылки и, гадая, которые из друзей это могли быть, направилась к выходу.
У КПП стоял Хамадаш – помощник египетского профессора-археолога.
- Вас хотят просить сопроводить нас в ещё одном походе в гробницу Нехо, - сказал он, отвесив ей поклон. – Это нужно завтра.
Мария сделала короткую паузу, прежде чем ответить. Лицо Хамадаша в полуденном мареве казалось неприлично чётким и свежим, как будто он существовал в другом температурном режиме. На нём всегда была идеально чистая рубашка без следов пота и выглаженные брюки, словно Хамадаш не был вполне египтянином. Мария допускала, что, возможно, так оно и было. Слишком часто уж как-то российской группе учёных стала требоваться её помощь, и слишком просто её отпускали «на сторону» военные; а теперь, полюбуйтесь, он вообще пришёл сразу к ней, не удосужившись обратиться к начальнику группы. Впрочем, какой бред – Хамадаш наверняка уже обратился к начальнику группы и получил ответ, иначе бы так к ней не пришёл. В российской археологической группе – может быть, в охране – работали представители особых структур, которые по какой-то причине были заинтересованы в общении с египетскими учёными и с этой целью просили себе переводчика у военных. Российские учёные, безусловно, об этом знали, потому что вели себя соответственно – лишних разговоров не разговаривали, вопросы задавали так, чтобы охрана слышала перевод. И египетские учёные, возможно, об этом знали или догадывались. Во всяком случае, Хамадаш уж наверняка. Не может быть у простого штатского египтянина такая чистая рубашка и такие выглаженные брюки. Посему и заводить с ним праздной болтовни тоже не следовало. Завтра нет полётов, а значит, нет и предполётной подготовки, для которой в основном Марию сюда и командировали.
- Хорошо, - утомлённо сказала она, вяло махнув рукой в знак согласия, а заодно чтобы немного разогнать густой жаркий воздух. – Я спрошусь в центре.
У гробницы Нехо стоял особый зной. Как будто здесь умирало всякое движение воздуха. Страшное место, обладающее непостижимым притяганием. Самцов богомолов тоже притягивает процесс совокупления, хотя они, вероятно, хорошо знают, что в конце им откусят голову.
Трое археологов и охранники толпились у входа в гробницу. Четверо уже были внутри. Переводчик Мария стояла как вкопанная перед проёмом, за которым утопала во мраке лестница вниз, и не шевелясь следила за ползущим по обводу проёма скарабеем. Потерявшие терпение археологи обратились к ней.
- Милочка, что вас так обеспокоило? Это всего лишь жук-навозник. Проходите, он не причинит вам вреда.
- Это скарабей, - произнесла Мария. – Символ возрождения из мёртвых. Скарабей.
Невообразимо горячее солнце вдруг вспыхнуло красным диском в жёлтом обрамлении. Как же этому возразить? – думала Мария. Ведь солнце действительно возрождается каждый день. Выходит, египтяне были правы. Скарабей на их фигурках держит в передних лапах солнечный диск. Ведь они всё угадали. Выходит, возрождение существует. Солнце же возрождается. И скарабей вылазит из раскалённого песка. Наверное, сначала он там умирает, потому что жить там невозможно. Значит, возрождение существует.
- Совершенно верно, - сказал Пётр Андреевич и одним молниеносным жестом смёл скарабея с обвода гробницы, вышвырнув его в пустыню.
У Марии чуть не остановилось сердце, но какой-то неизвестный ей механизм, приведённый в действие голосом Петра Андреевича, уже перенёс её ногу через порог гробницы и потащил вниз по лестнице.
* * *
Аня выпустила сигаретный дым. Он белой струйкой взвился под потолок и кольцами окутал коньячные стеклянные подвески новой люстры.
- Хорошая у вас квартира, - резюмировала Вера, с уважением рассматривая висящий на стене напротив дивана карабин и две скрещенные сабли рядом. Сабли были бутафорские, карабин – настоящий.
- Лёша получил по выпуску из училища, - сказала Аня на автомате. Кофе перед ней дымился, и пар спутывался с кольцами табачного дыма.
- Когда он вернётся?
- Этого никто не знает, - ответила Аня и затянулась. Через несколько секунд она, словно спохватившись, куртуазно улыбнулась Вере и откинулась на спинку. – Спасибо, что заехала.
- А меня только приглашай, - соткровенничала Вера, рассматривая книжный шкаф. – Откуда у тебя столько книг? Ведь вы вроде не потомственные князья, не философы и не барахольщики.
- Они почти все не мои, а графа Орлова.
- Старшего или младшего?
- Младшего.
- Правильно, он был значительно симпатичнее.
- Зато старший выиграл Чесменскую битву и войну с турками.
- Тогда нужно было выбирать старшего.
Корешки организовали аккуратный частокол на полках старинного шкафа, который хотя и был, скорее всего, сильно моложе войны с турками, но из модерновой обстановки Тарасовых существенно выбивался.
- На самом деле это книги курсанта из Сызранского училища. Его фамилия Орлов. Его родители, кажется, уехали на Дальний Восток, он уехал в Сызрань, а квартиру в Москве сдали. Книги девать было некуда, и Орловы через общего друга попросили Лёшу подержать их у себя.
Вера критически и пристально оглядела книжные полки.
- Вообще-то, - объявила она, - здесь почти полное собрание мировой классики, включая поэзию Озёрной школы и сочинения Германа Гессе. Весьма неплохо для начинающего курсанта.
- Его мама увлекалась английской литературой. Она цитировала Джона Донна на английском и с детства ставила ребёнку кассеты с Битлз и Роллинг Стоунз. Лёша сказал, между прочим, что граф Орлов-младший неплохо играет на гитаре английский рок. Я думаю, что такой ребёнок должен был уже освоить как минимум половину из всего этого.
- Езус Мария! Как тебе повезло! – возопила Вера, не спуская алчных глаз с книжного шкафа.
- Надеюсь, что успею всё прочитать к моменту его выпуска из училища, - сострила Аня. – Хотя пока удалось успеть только один том Джейн Остен.
Вера продолжала пепелить библиотеку глазами, в которых бушевал вавилонский пожар, и Аня, осознав, что процесс грозит затянуться на неопределённый срок, сдалась:
- Возьми что-нибудь себе почитать.
Вера предъявила Ане полуулыбку религиозного экстаза и выхватила с полки собрание Перси Биши Шелли. Любовно оглядев обложку, она повернулась и виновато посмотрела на подругу.
– Жаль только, что с Софьей ничего не получилось.
Аня кивнула, молча признавая этот постулат и предлагая отныне забыть об этом. Софья оказалась тем ещё Ниеншансом. Сначала она вяло отвечала, что не видит причин, почему Вере необходимо ехать именно к ней, а потом и вовсе перестала отвечать. По предположению Веры, она слишком преданно блюла неприкосновенность старой дружбы и все известные ей секреты Ижевской была настроена унести с собой в могилу.
За окном жужжала газонокосилка. Сосед, лишённый огорода и вместе с тем возможности проводить выходные с тяпкой и лопатой, компенсировал это тем, что по пять часов каждую субботу выстригал себе английский газон и ровнял ножницами идеальные шарики низкорослых деревьев, готовый отстричь этими ножницами пальцы всякому, кто вздумает вмешаться в его флористический замысел. После этого, получив положенную ему долю восхищения от соседей, он брал несколько бутылок пива, ложился в гамак посреди своего садика и прямо оттуда стрелял из воздушной винтовки по прибитым к забору пластиковым бутылкам, пока жена не посылала за ним детей звать на ужин.
Аня отвернулась от окна и выпустила ещё кольцо дыма.
- Как работа? – спросила она Веру.
Та сделала движение рукой, обозначающее саркастическую неудовлетворённость.
- У нас сегодня художник поругался с журналисткой. Она наотрез отказывалась признавать гениальность его иллюстраций к новому выпуску. По мнению журналистки, художник – абсолютная бездарность, недостойная творить во благо литературной газеты. А по мнению редактора, это журналистка – абсолютная бездарность. А статья, для которой нужна иллюстрация, была об одной писательнице, которую редактор по беллетристике назвал невежественной молодой губошлёпкой, а она его – старым чугуннолобым ханжой, хотя в интервью сыпала любезными медовыми реверансами. В общем, у нас мир и процветание творчества.
- Вот поэтому я и предпочитаю быть пограничницей.
– Правильно, баронесса. Военные никому не пытаются доказать, что заслуживают большего восхищения, чем другие, а просто делают своё дело. Военных наши считают пережитком дикарских времён, недостойным просвещённого мира.
- Что, и мужчины так считают?
- Мужчины? – Вера весело расхохоталась над Аниной непорочностью. – Один журналист-писатель мне не так давно доказывал, что от людей, одевающихся в одинаковую одежду и гордящихся этим, глупо ждать какой-либо интеллектуальности, и что вообще армия – это рудимент эпохи необразованности и грубой силы.
- А ещё он считает, что мы учинили в Украине гражданскую войну, чтобы оттяпать исторически принадлежащий ей Крым, наплевав в глаза ужаснувшемуся демократическому мировому сообществу и глобальному плюрализму, - сказала Аня и ещё раз затянулась.
- Да, - подтвердила Вера, изумлённо глянув на неё. – Это он тоже говорит. А ещё он говорит, что страна, тратящая столько денег на армию, достойна только глубокого сожаления, и что мы всё равно никогда не сравняемся в военном отношении с Америкой.
- Интересно, - озаботилась Аня. – Это у него надёжная информация?
- У этого малахольного нытика? У него новости из интернета! - воскликнула Вера, совершенно разгорячившись, но тут наконец заметила, что Аня тихо смеётся.
- Ладно, - сказала она. – Сварить ещё кофе?
- Да! Это прекрасная мысль.
- И попробуем собрать в кучу, что мы знаем об Ижевской.
Аня явилась в редакцию, которая публиковала Ижевскую, несколько дней назад. С литераторами она предпочитала говорить лично, а не по телефону. Ей пришлось провести несколько часов в ожидании главного редактора, у которого, по мнению рецензентов, были самые доверительные отношения с Татьяной. Он ездил к ней домой и звал её на литературные встречи, на которые Татьяна, правда, ходила только в тех случаях, когда отказ был равносилен объявлению войны. Помимо этого к информации, полученной Аней за эти несколько часов, относилось, что Татьяна не любила Довлатова, обожала кошек, променивала иной раз литературные собрания на эти свои танцульки-концерты, к литературным тусовкам в принципе относилась несколько снобистски, и вообще вела себя совершенно по-мальчишески, даже занималась какими-то шпагами или саблями, чем повергала в замешательство почтенных литературных гуру, а довершался флёр экстравагантности спонтанно вспыхивающими посреди ясного неба разговорами о мумификации внутренних органов или очистке органических тканей полиэтиленгликолевым эфиром. Впрочем, это случалось редко, а чаще всего Ижевская была просто себе на уме.
Появившийся наконец главный редактор объявил, что Таня была, конечно, экстравагантна, но безоговорочно оправдана тем фактом, что работала в музее на египетской экспозиции. Главному редактору, как оказалось, были по душе разговоры о мумиях и органических растворах, за что Таня считала его самым интеллигентным и образованным человеком в московской литературной тусовке. Вообще она была прелестнейшей дамой, хоть и мальчишкой. Интервью давать не любила, не только потому что была большая скромница, но и потому, что вообще не очень любила говорить о себе. Но Вячеслав Тимофеич знал, что дома у неё прекрасная коллекция английской литературы на двух языках, собрание классики на виниле и два кота-абессина. Помимо этих редчайших и ценнейших сведений, однако, он не смог сообщить об Ижевской ничего, что не было бы уже достоянием общественности. Аня очень скоро догадалась, со свойственной ей проницательностью, что выяснять у Вячеслава Тимофеича о происхождении Таниных рукописей и о прочих её литературных экспериментах так же бессмысленно, как интересоваться у него о связи Тани Ижевской с фронтменом советской рок-группы. Аня, правда, всё равно не выдержала и спросила, чем повергла Вячеслава Тимофеича в долгий перипатетический монолог о пугающей ортодоксальное литературное сообщество непостижимой слабости, которую Таня питала к миру тяжёлой музыки.
Напоследок Вячеслав Тимофеич вдруг непременно захотел узнать об Аниной службе и тяготах армии для юных девушек. Всё хорошо, спасибо, отвечала Аня. Да, работа нравится. Да, конечно, она участвовала в сборах. Да, бежала маршбросок в полном обмундировании, как и весь взвод. Не помнит, сколько километров. Кажется, пятнадцать-двадцать, потому что долго бежали. Через пятнадцать минут отчаянной борьбы за каждое Анино слово Вячеслав Тимофеич с сожалением подытожил, что вытянуть что-либо из Ани так же сложно, как было сложно «расколоть» нибелунга Татьяну, подарил ей на прощанье свою книгу, поцеловал руку и долго приглашал заходить ещё.
Он так и сказал – «нибелунг Татьяна».
Пушкинский музей принёс примерно такие же результаты, за тем исключением, что на этот раз заведующий египетской выставкой долго обсуждал с Аней в своём кабинете законы астрономической цикличности и сдвига зенита солнца к югу и к северу в зависимости от широты и времени года. В музее Татьяна со всеми была в дружеских отношениях, но ни с кем – в доверительных, и здесь её знали как немного мечтательного профессионала, сражающего своей улыбкой дремучих профессоров с такой же лёгкостью, как и вертихвостых молодых европейских партнёров. Была только одна женщина, археолог, с которой Таня на протяжении четырёх лет состояла в дружбе, но она недавно уехала в командировку куда-то в Палестину и не должна была вернуться раньше чем через три недели.
Выйдя из музея, Аня бросила машину на стоянке и поехала на метро прямиком к штабу канала «Россия», в котором работал Иван Качалов. Ей как молодому благопорядочному офицеру серьёзной организации претила мысль об использовании служебного удостоверения по неслужебному назначению, но разговоры о развале системы образования, социальной концепции Диккенса, неоклассицизме и астрономии уже порядком истрепали её офицерское терпение, и она сочла их вполне исчерпывающей расплатой за жажду истины. Поэтому, приехав в офис «России», без лишних разговоров предъявила начальнице Качалова ксиву и через пару секунд узнала, где находился Качалов. Он не мог занести Лене флэшку, потому что, вернувшись из Украины в июле, тут же был отправлен в другую командировку на авианосец неподалёку от Сирии, причём даже сама начальница затруднялась ответить, когда он оттуда вернётся.
Добыча Веры была немногим богаче. Пытаясь загладить поражение с Софьей, она затесалась лазутчиком в стан военного журнала, который отправил Татьяну в Украину. Среди журналистов у неё оказалось больше друзей, чем среди литераторов и музееведов. Многие, по всей видимости, неоднократно участвовали с ней в застольях, а один даже занимался вместе с ней фехтованием. Татьяна, сказал он, была женщина неприступная и открытая одновременно. Весьма расположенная к разговору, если человек ей нравился. И она вовсе не была похожа на мальчишку – она всегда была настоящей леди. У неё было, конечно, несколько своеобразных особенностей, и одна из них – вызывающее пренебрежение к смерти. Она могла убиваться неделю из-за вырванного зуба или впадать в ипохондрию из-за невысыпания, но она совершенно спокойно, не дрогнув ни единым мускулом, выходила на фехтовальные поединки без защиты и шлема или добровольно вызывалась откомандироваться на три месяца в горячую точку. Никто не мог толком сказать, что занесло её обратно в стан военных корреспондентов. Она восемь лет проработала в московском музее, писала книги и держалась в стороне от войн и политики. И вдруг через своих армейских знакомых ворвалась в штаб журнала и спустя неделю отправилась на Донбасс. Некоторые из журналистов знали её ещё по работе в Ростове и до Ростова, некоторые – по военным друзьям. Вера постаралась выяснить, кто были эти военные друзья, но, так и не получив вразумительного ответа, быстро утешилась, решив перепоручить эту миссию профессионалу Ане.
Единственные разведданные, которые она принесла, чтобы сложить к Аниным ногам, перед тем как торжественно передать ей ответственность, заключались в том, что Таню несколько раз видели в редакции в компании какого-то военного из старшего офицерского состава, который занимал, по всей видимости, серьёзное положение. Одни говорили, что это был штабной генерал, другие – что офицер погранвойск, третьи – что какой-то серьёзный полковник запаса, и многие считали, что у Татьяны с ним были неслужебные отношения. Её непосредственный начальник, впрочем, решительно отверг эту версию. Художественное чутьё Веры позволило уловить в его категоричных словах отзвук глубокой ревности, испытанной человеком, которому некогда было отказано и который с тех пор чутко следил за возникновением потенциально успешных соперников.
Все эти разносторонние и нередко противоречивые сведения об Ижевской единодушно сходились в одном: она никогда никому и ничего не рассказывала о своём прошлом. Несмотря на обилие знакомцев и поклонников, никто не знал, что она делала до Ростова. Никто не знал, чем она занималась между Ростовом и Москвой, хотя многие знали, что это время она провела в Тверской области, где и начала писать романы. Те, кто знал Ижевскую хоть сколько-нибудь близко – как Лена-айтишница или журналист-фехтовальщик, – утверждали, что о своём прошлом она почти никогда не рассказывала, было то два или двадцать лет назад. Единственными, кто мог бы вывести хоть на сколько-нибудь вразумительный след, были её военные друзья.
Военные друзья интересовали Аню больше всего. Она не могла понять, почему выйти на них составляет для неё такую сложность. У Ани было подозрение, что Вера не вполне добросовестно выполнила свою разведывательную миссию в этой части, поскольку имела о военном мире довольно пространное впечатление, скорее романтичное, чем практичное. Но самой ей ни о чём не говорили те фамилии, которые вскользь проскакивали в разговорах. Она даже не могла сделать вывод о том, к какому роду войск принадлежали эти друзья, поскольку для Веры все войска были одинаковы, за исключением, разумеется, флота. Вероятнее всего, придётся вновь прибегнуть к помощи Валентина.
И ещё эта девица Лена. Судя по всему, никто в этом городе не имел с Ижевской более тесных отношений, чем эта пятидесятипятилетняя айтишница с запахом ароматических палочек и домашним мужем. Во всяком случае, Татьяна передавала из обезумевшей Одессы загадочную флэшку не своим друзьям-журналистам, и даже не своей матери, которая, кстати, до сих пор жила в Твери, а ей. Таким друзьям Аня доверяла больше, чем друзьям с работы. Гражданские не умеют дружить на работе, в этом она была убеждена. Гражданские на работе в лучшем случае терпят друг друга. Они не ездят вместе на боевые учения, не сидят в одной кабине боевого вертолёта, не прикрывают друг друга на мирных и боевых заданиях, не отвечают друг за друга, как отвечают за товарищей и подчинённых офицеры и солдаты. Раздумывая об этом, Аня на какой-то миг почувствовала, что Ижевская приоткрылась для неё, как будто на мгновение вдруг вспыхнули из-под земли её глаза – она, Аня была уверена, думала точно так же. Возможно, поэтому её и понесло в Украину, поэтому она и стала военным корреспондентом, выпустившись из университета египтологом, поэтому у неё и было больше всего друзей в военном журнале, где она и работала всего-то ничего.
Однако теперь задача представляется действительно непростой, думала Аня, отпивая свежесваренного кофе. Либо ей предстоит подключить Валентина к поиску следов отца (что было неприятным вариантом), либо надо набраться терпения и ждать, пока вернётся из командировки Качалов или подруга-археолог, либо придётся ехать в Тверь и постараться побеседовать с её матерью. Но чем дольше Аня рассуждала об этом, тем больше в ней набирала силу уверенность, что рассказать о её отце могла ей только сама Таня Ижевская.
- Наверное, мне придётся съездить на днях в Тверь, - задумчиво произнесла Аня, разглядывая карабин.
- В Тверь? Зачем?
- Там живёт человек, который должен знать об Ижевской всё с момента её рождения. Или, по крайней мере, что-то. Хотя говорить с ней мне будет непросто.
- Я бы даже не решилась, - призналась Вера. – Но ты же военная и можешь говорить с ней как... Как боевой товарищ Татьяны.
- А ты считаешь, что боевым товарищам проще говорить с матерями на такие темы? – невесело улыбнулась Аня. – По крайней мере мне, слава богу, не приходилось...
Они замолчали. Мысли Ани вновь вернулись к разрушенным улицам Донбасса и сотням беженцев, а затем незаметно переметнулись в Сирию с её неугасающей войной, втянувшей в себя всё мировое сообщество. Где были мысли Веры, известно только музам, но по прошествии некоторого времени она изрекла:
- А знаешь, что она сказала в девяносто пятом, когда её спросили, почему её так тянет в дикие места, где режут ножами и стреляют из пушек?
- Нет, не знаю.
- Она сказала, что уже потеряла всё, что могло иметь для неё значение, четыре года назад.
Аня произвела нехитрые расчёты, допивая последний глоток кофе.
- В девяносто первом?
- Она, наверное, была большой патриоткой.
- Не знаю. Главный редактор издательства сказал, что она была нибелунгом. Что бы это значило?
- Нибелунг – это тот, кого нет.
- Точно?
- Точно. Так говорилось в «Песни о нибелунгах». Нибелунги охраняли сокровище, которым завладел славный рыцарь Зигфрид, но в переводе они означают нечто несуществующее.
- Надо прочитать «Песнь о нибелунгах». Я была уверена, что это выдумал Ремарк.
- Это ещё почему?
- Потому что у него где-то кто-то хранит кому-то верность, как «старый нибелунг».
- У Ремарка что ни товарищ, то нибелунг. А у тебя кто-то ломится в дверь.
- Это Света с мужем, - сообщила Аня. – У меня тут, знаешь ли, штатское собрание.
- Тогда я пойду? – со слабо скрытой меланхолией сказала Вера.
- Нет. Останься, пожалуйста.
- Но я буду вам мешать...
- Наоборот. Света – прекрасный человек, но я не уверена, что смогу вынести разговор с её мужем в одиночку.
- Почему? – тут же заинтересовалась Вера, но Аня уже улетела в прихожую.
Света пришла не только с мужем. При них был третий член семейства, который, узрев распахнувшую дверь Аню, мгновенно абстрагировался, засунув в рот большой палец. Ему был почти год и звали его Лёвчик.
Вера встретила гостей заинтригованным взглядом. На вид они ничем не отличались от всех жителей Балашихи – разве что Светин муж имел вид рефлексирующий, чему, возможно, способствовала натянутая по самые брови спортивная шапка, выглядящая несколько эксцентрично в середине лета. Света обладала дородной фигурой, но при этом абсолютно детским открытым лицом, очень напоминающим мордашку Лёвчика, когда тот вынимал изо рта соску или палец. Света начала знакомство с Верой тем, что попросила Лёвчика продемонстрировать ей, «как они уже ходят», но Лёвчик, сделав полтора шага, при взгляде на Веру так залился краской, что не смог больше предпринять никаких действий, кроме как вцепиться одной рукой маме в шею и волосы, а вторую руку поместить себе в рот. Аня кинулась спасать подругу от удушения, забалтывая Лёвчика увлекательным разговором про африканских крокодилов, которые почему-то первыми пришли ей в голову.
Виталий – Светин муж – снисходительно наблюдал эту картину, продолжая возвышаться посреди комнаты в спортивной шапке и засунув руки в карманы джинс, штанины которых были вдвое шире его собственных ног.
- У вас тут прохладно, хорошо, - с удовольствием отметил он, обращаясь к Ане.
- Но шапку всё же лучше снять, - заметила она.
- Зачем? – осведомился Виталий.
Аня вскинула на него глаза, её улыбка стала ещё шире, и она процитировала профессора Преображенского тем же тоном, каким разговаривала только что с Лёвчиком:
- «Если вы женщина, то можете оставаться в кепке, а вас, молодой человек, я попрошу снять головной убор».
- Ой, да давно прошли уже эти джентльменские времена, - исчерпывающим тоном возвестил Виталий и оглянулся в поисках места, куда бы сесть, чтобы выйти из эпицентра внимания. Таким местом оказался стул возле компьютерного стола, прямо напротив Веры.
- Витя, что ты хочешь этим показать? Что ты рэпер? – одновременно кротко и укоризненно спросила у него Света, освободившая шею и волосы от мёртвой хватки младшего поколения.
- Я рэпер, - подтвердил Виталий, вызывающе закинув щиколотку левой ноги на колено правой. – У музыкантов должен быть свой стиль.
- У меня есть запечённая курица с грибами! – воскликнула Аня и унеслась на кухню.
Вера заинтересованно следила за разговором, предугадывая тяжёлый катаклизм.
- А я вот не считаю рэп музыкой, - отважно объявила Света.
- А я не считаю рок музыкой, - мгновенно отпарировал Виталий.
- А вот Ронни Дио без разницы, что ты считаешь.
- Осторожно, карабин! – воскликнула Вера, потому что Лёвчик, встав ногами на диван, пытался стащить карабин со стены за дуло.
Прерванный таким воинственным образом спор мгновенно затух, и когда Аня вернулась с курицей и салатом, Вера самозабвенно обсуждала с парочкой садовое хозяйство и способы выращивания рассады, а Лёвчик, воспользовавшись тем, что о нём снова все забыли, увлечённо обсасывал парадные погоны, оставленные Аниным мужем на стеллажной полке рядом с диваном.
Аня, не вмешиваясь в разговор, поставила курицу с салатом на стол, вежливо потребовала у Лёвчика погоны и включила музыку. Света, поглощённая в этот момент тепличными огурцами, подпрыгнула, когда рядом с ней неожиданно грохнула напольная колонка голосом Гребенщикова.
- Ой, как здорово! – восхищённо приветствовала она ожившую акустическую систему. – Поднакоплю денег и тоже себе такую куплю. Ну, или чуть поменьше.
- Правильно, я под неё репетировать буду, - одобрил Виталий.
- Нет! Я этого не переживу.
На лице Виталия отразилась такая боль, что Аня, не выдержав, весело перебила обоих:
- Кто первым купит колонку, тот и репетирует. Света, покорми, пожалуйста, Лёвчика, а то он скоро всю нашу форму обсосёт.
Света послушно расстегнула кофточку и выловила уползающего от неё Лёвчика.
Какие нервные лица - быть беде;
Я помню, было небо, я не помню – где;
Мы встретимся снова, мы скажем "Привет";
В этом есть что-то не то –
Но рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет...
Вера про себя отметила, что Аня почему-то вдруг поставила «Аквариум», хотя почти всегда отдавала предпочтение зарубежной музыке. Она ещё раз внимательно посмотрела на Виталия, который, казалось, напряжённо прислушивался в наступившей в разговоре паузе. Аня же исчезла обратно на кухню и снова принялась греметь там тарелками.
- Мне приходится брать его с собой на работу, - сообщила Света, имея в виду интенсивно занятого обедом Лёвчика.
- Ты разве не в декрете?
- Пришлось выйти две недели назад. Витиной зарплаты на всё не хватает.
- А где ты работаешь? – спросила Вера у Вити.
- Охранником на заводе, - сказал тот, как показалось Вере, несколько застенчиво, и тут же добавил: - Но я хочу заняться своим делом.
- Каким?
- Авторемонтным.
- И как успехи?
- Пока ищу базу с инструментом...
Он пустился в пространное описание трудностей, встающих на пути рукастого механика, желающего пойти по бесстрашному пути самостоятельного бизнеса. Аня появилась с тарелками в двух руках, покачиваясь в такт Гребенщикову, отвергла предложение подруг помочь и, поставив тарелки, снова ретировалась на кухню.
Ты могла бы быть луком - но кто стрелок,
Если каждый не лучше всех?
Здесь забыто искусство спускать курок
И ложиться лицом на снег.
И порою твой блеск нестерпим для глаз,
А порою ты - как зола;
И пески Петербурга заносят нас всех
По эту сторону стекла...
Некоторое время разговор вился вокруг детей, плавно перекинулся на Аню и её будущее потомство, после чего Света вдруг рассыпалась в одах Аниным человеческим и профессиональным качествам, которых ей самой, по её признанию, так не хватало, но тут вернулась Аня и немедленно положила этому конец, потребовав рассказать о работе. Света моментально скисла. Тогда Аня стала говорить о танцевальном кружке, который Света вела до беременности, и та с энтузиазмом пустилась в воспоминания. Виталий всё это время ел молча, с каким-то странным выражением разглядывая голоплечий портрет Джима Моррисона на противоположной стене и иногда отвлекаясь от этого занятия, чтобы снять Лёвчика со спинки дивана или с полки стеллажа и водрузить обратно под бок Свете. Вера методично и с увлечением жевала, прикрыв глаза и покачивая головой в такт музыке, с видом натуры Рафаэля, оставившей суетный мир, дабы удалиться в обитель своих томных меланхоличных мечтаний.
- Ну как, Витя, тебе нравится быть отцом? – спросила Аня, вовлекая Светиного мужа в разговор.
- Нравится, - сказал он. – Дети – цветы жизни.
- Только он курит постоянно, - подсыпала Света.
Виталий отмахнулся вилкой с безнадёжным видом.
- Витя, ты береги Свету. Она у нас золото, - предупредила Аня.
- А то, - сказал Виталий и притянул к себе Свету в подтверждение этого постулата. Света ойкнула, но не оказала сопротивления.
- Тебе надо зайти как-нибудь к нам тоже, - скромно сказала она Ане. – У нас хорошо. Большой огород и штук десять кошек.
- Зайду когда-нибудь, - неопределённо произнесла Аня.
Но в воскресенье утром нам опять идти в стаю,
И нас благословят размножаться во мгле;
Нежность воды надежней всего, что я знаю,
Но инженеры моего тела велели мне ходить по земле.
- Они все наркоманы, - заявил неожиданно Виталий, продолжавший тревожно прислушиваться к звукам из колонки. – Как можно это слушать?
- А твои одногруппники – алкоголики, - мгновенно отпарировала Света.
- Зато не наркоманы!
Аня молча щёлкнула мышкой и переключила на Rolling Stones.
- Зато петь не умеют!
- Зато у них работа нормальная!..
- Да, рекламировать мытищинское пиво!..
Когда я включаю телек,
какой-то мужик мне говорит,
как мне отбеливать рубашки –
но какой же он мужик, если он не курит
те же сигареты, что и я?
Хей, хей, хей, вот хоть убей –
Никакого удовлетворения...
- Так лучше? – осведомилась Аня.
- Лучше. По крайней мере, ничего не понятно, - согласился Виталий.
Вера уловила краем глаза, как Аня инстинктивно потянулась к пачке сигарет, но жест замер на середине.
Мик Джаггер продолжал жизнерадостно сетовать на отсутствие удовлетворения.
- Музыка должна быть жизненной, - назидательно вещал Виталий. – Рубить правду-матку. А это нытьё кому нужно слушать?
- Это нытьё собирает многотысячные стадионы, - возразила Света. – А ваши скороговорки с матерными междометиями кого соберут?
- А ты хочешь сказать, что в роке нету мата?!.. А Шнур? Да его песни зарисовать можно одной картинкой!
- Ой, нашёл образцово-показательный ансамбль...
- А чем тебе «Ленинград» не образцово-показательный ансамбль? Нормальные пацаны! Захотели плюнуть – и плюнули!
В этот момент Вера неожиданно вскинулась, проглотила кусок курицы и, не открывая глаз, громко с выражением продекламировала:
- А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется - и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я - бесценных слов транжир и мот!
После чего хладнокровно отправила в рот очередную порцию салата и удалилась обратно в обитель меланхолических мечтаний. За этим выступлением последовало несколько секунд тишины, в течение которых противные стороны пытались собраться с мыслями, чтобы возобновить свою речь какой-нибудь фразой, достойной только что прозвучавшей цитаты, Вера невозмутимо жевала салат, а Аня шифровала за бесстрастной физиономией приступ удушенного веселья.
- Так вот у Шнурова злободневные темы, - продолжил Виталий значительно более миролюбиво. – И Макаревич тоже всю правду говорит, и про жизнь и про страну.
- Что же за правду Макаревич говорит про страну? – осведомилась Аня.
- Что нас нагибают всех, что оболванивают и разводят войну в чужой стране, чтобы отвлечь внимание от собственной нищеты.
Вера опять заметила, как Аня потянулась за сигаретами и вновь отдёрнула руку, так и не дотянувшись, и попыталась вспомнить ещё какую-нибудь подходящую случаю поэзию, но как назло в голове не осталось ни одной достойной строчки.
- Витя, ты сам-то не оболваненный такими высказываниями? – негромко с укором сказала Света.
- Какими? Это как раз попытки задушить свободомыслие. Макаревич пел: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир – однажды он прогнётся под нас!»
- Хотела бы я увидеть тот мир, который прогнётся под Макаревича, - пробормотала Аня. Заметив, что Виталий замолчал и перевёл на неё взгляд, она не выдержала и спросила: - А каким образом, позволь полюбопытствовать, мы начали войну в чужой стране?
- Захватили Крым! – с готовностью ответил Виталий. – Ввели танки в Украину. Поддержали Донбасс и Луганск.
- А как же мы, например, захватили Крым?
- Привели туда военных, - объяснил Виталий. – И провели референдум.
- А разве там не было со времён царской России нашей военной базы, которую мы обязаны защищать, если ей угрожают войска другой страны? Кстати, как эти войска там оказались?
- Они боролись с повстанцами.
- Откуда же взялись повстанцы?
- После битвы с омоновцами.
- Где? В Москве?
- Нет, в Киеве. На Майдане.
- Зачем же они там бились?
- Потому что народ вышел протестовать.
- Против чего?
- Президент не захотел вступать в Евросоюз.
- Янукович не вступил в Евросоюз, украинские радикалы вышли на площадь и влезли в схватку с омоновцами, захватили правительственный квартал и свергли законного президента, передав власть националистам, а восточная русскоязычная часть страны этому воспротивилась. И это всё сделала Россия?
Вера поняла, что Анино терпение дало слабину и Светиному мужу может не поздоровиться. Судя по выражению Светиного лица, она пришла к тому же выводу. Единственным, кто до сих пор ничего не подозревал, был Виталий.
- А что наши войска делают в Крыму и в восточной Украине? – продолжал он с решительным видом рваться в бой.
.
- Если бы там были наши войска, Донбасс с Луганском бы уже не разносили, а в Крыму не убивали русскоязычных.
- Это их дело.
- Что? Убивать или не убивать русскоязычных?
- Вот сами пусть и разбираются.
- А если бы ты там был? У тебя есть украинские родственники?
- Есть. Двоюродная бабушка.
- Вот представь, ты бы жил там с ними, со Светой и Лёвчиком, все граждане России – и вас бы стали убивать только за то, что вы граждане России и говорите по-русски.
- Нас-то за что? Мы мирные граждане и в политику не лезем.
- Витя, но ведь это же война. Гражданская война. Ты понимаешь, что такое война? Ты вообще служил?
- Нет. Я – пацифист, - возвестил Виталий, и Вера ему даже позавидовала – ей было бы нелегко сохранять всё это время такой невозмутимый самодостаточный тон. Вскоре, правда, она убедилась, что в арсенале Виталия для подобных случаев не было ничего альтернативного, даже если бы он пожелал выразить своё отношение другим образом.
- И то, что ты пацифист, даёт тебе право бросать такие серьёзные обвинения собственной стране и возбуждать ненависть к её военнослужащим? – тихо спросила Аня.
- Я никого не обвиняю, - возразил Виталий. – Я просто говорю, что думаю.
- Ты не думаешь, ты повторяешь чужие обвинения, которые провоцируют ненависть. У одних – к своей родине, потому что они считают, что их родина – бессовестный агрессор, но при этом даже не понимают, что такое национальная военная база, которая к тому же на протяжении многих столетий истории отбивала нападения на Россию, в том числе от фашистов. У других – к соседнему государству, потому что это государство вырезает наших граждан, хотя было совсем недавно с нами одной страной и питалось из одного с нами котла. У третьих, тех, что за рубежом – неприязнь и страх перед нашей страной, которые там поддерживается десятилетиями и провоцируют подогревание конфликта. Ты употребляешь термин «начали войну в чужой стране», ставя тем самым свою страну на одну линию с гитлеровской Германией или наполеоновской Францией, и при этом ничего не хочешь знать о тех, наших, которых там пытаются уничтожить и уничтожают. Неужели вам не надоело так подло врать?
- А кто врёт? В интернете видео выкладывают, там вся правда с места событий.
- Mundus vult decipi, ergo decipiatur, - вновь подала голос Вера, у которой наконец ум пришёл в порядок и обрёл обычное равновесие.
Сидящие за столом враждебно замолкли, уставившись на юную поэтессу. Из-за окна донеслись выстрелы из пневматической винтовки. Вера открыла глаза, обвела всех присутствующих взглядом и спокойно перевела:
- Мир желает быть обманутым, пусть же его обманывают.
Вновь на время наступила пауза, после которой Аня сделала колонку погромче и спросила совершенно другим тоном:
- Вам чай или кофе?
Гости ушли через полчаса – Лёвчик хотел спать и довольно громко капризничал. Аня принялась медленно носить на кухню посуду. Вера помогала.
- Импозантный молодой человек, - добродушно выразила она своё мнение о Светином муже.
Аня в ответ пробулькала что-то нечленораздельное. Вера начала было философствовать об идеологиях музыкальных концепций, но по тому, как Аня рьяно взялась за мытьё посуды, и по её несколько неточным жестам, приводящим к громыханию стеклянных чашек, догадалась, что ей необходим отдых в одиночестве. Помолчав, Вера оповестила о своей необходимости сделать дома пару дел и откланялась. Аня бросила посуду, проводила её до порога и неожиданно горячо поблагодарила, крепко сжав ей обе руки.
Алина Александрова. Редактировал BV.
======================================================
Желающие приобрести роман обращаться: alina.tribal@gmail.com =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================