Три сердца на орбите
Андрея она не видела уже давно. Ей было стыдно попадаться ему на глаза, потому что она с поразительной бесцеремонностью, да просто бессовестно спихнула на него самые трудоёмкие царские обязанности, как в своё время это делал Романов, а потом и Ваня с Андриком.
В рутинном управлении государством она пасовала перед трудоголиком Огневым. Равных Андрею правителей как не было, нет и, похоже, не предвиделось.
Лишь спустя год после их с Романовым «дружественного развода» (как она назвала их взаимную отставку) Марья наконец-то успокоилась и почувствовала, что освободилась от сильнейшего внутреннего зажима, который сковывал её всё это время.
Квашня и романтика больших дорог
Их с Андреем Андреевичем неожиданное столкновение произошло на симпозиуме, посвящённом итогам пилотного проекта по внедрению в образовательную систему предмета «Экология духа». Форум, проходивший на стадионе-трансформере, был грандиозным и шумным. Обсуждения кипели, эмоции зашкаливали.
Монарх выступил в самом начале конгресса, а государыню организаторы «приберегли» на финал. Марья согласилась на такой график, будучи абсолютно уверена, что Андрей, отстрелявшись, тут же умчится по своим бесчисленным делам и больше не появится.
Она внимательно выслушала все отчёты и на их основе подготовила небольшой, минут на пятнадцать, аналитический обзор. В своей речи она мягко, но настойчиво потребовала более энергичного продвижения идей освоения мироздания.
– Милые, последнее столетие распечатало перед нами всю колоду возможностей, а мы сидим, словно квашня на расстойке. Я не то чтобы подхлёстываю, но… когда придёт время заброски десантов в иные миры и они, не дай Боже, окажутся недостаточно подготовленными, это может закончиться трагедией для экипажей. А при массовой некомпетентности – и полным крахом всей программы одухотворения универсума. Этого нельзя допустить ни в коем случае! Мы не имеем права потерять ни одного нашего бесценного духолёта. И мы никого не потеряем.
Она оглядела многотысячную аудиторию. Молодые, задорные мордашки, сияющие глаза. Такие все родные и любимые…
– Тут прозвучали разумные призывы сидеть на Земле и никуда не лезть. Я уважаю эту точку зрения. Она исходит от прирождённых домоседов. Поверьте, никто не потащит их за шиворот за пределы родной планеты. Я и сама обожаю копаться в огородике и ходить в лес по грибы по ягоды. Но есть и другой тип людей. Это заядлые романтики больших дорог, искатели туманов, приключений, опасностей и особенного аромата новых миров. Именно им мы и вручим билеты на первые корабли. Мы с Андреем Андреевичем сделаем разведочные вылазки и составим карты, по ним будет действовать легче. А домоседы продолжат с любовью обихаживать родную Землю и оказывать нам, непоседам, всю необходимую материально-техническую поддержку.
На Марью тут же обрушился водопад вопросов, и она ответила на все, даже на самые смешные, детские, занудные и каверзные.
Интерактив с государыней затянулся до полуночи и занял в общей сложности пять с половиной часов. Все изрядно притомились. Оголодавшая молодёжь с невероятной скоростью смела богатый стол фуршета – процесс занял не более получаса.
Ночной разговор на мосту
Марья вышла из дамской комнаты и вернулась в зал, чтобы забрать оставленный там лэптоп. И нос к носу столкнулась... с Андреем. От неожиданности она выронила гаджет, но он успел взглядом осадить его у самого пола и вернул в руки растеряши.
– Ты ко мне или от меня? – весело спросил монарх, оглядывая её с ног до головы.
– Ой, Андрюш, сколько лет! Привет!
– Айда чего-нибудь куснём. Ты ж не евшая.
Она растерялась, словно юная девица на первом балу, и окончательно закраснелась.
– Но у тебя с твоей загруженностью – режим и время сна.
– Имею я право на глоток радости или нет? Давай в "Кедры". Чувствую, твоё нутро слезами залито, некому высказаться, а это дело поправимое.
Вскоре они оказались на деревянном мостике через речку, на берегу которой возвышалась его усадьба “Кедры”. Посреди стояли две скамейки. Андрей усадил Марью, сам устроился напротив.
– Ну что, голубка, оформляй словами свою грусть-печаль.
Марья вдруг оробела.
– Андрюш, да ерунда какая-то, не стоит твоего внимания.
Он ободряюще улыбнулся.
– Всё, что тебя беспокоит, для меня ценно. Излагай.
– Ладно. В двух словах. Я тут дотумкала, что давно стала в тягость вам обоим, и даже не знаю теперь, кому больше. Поэтому вы и перебрасывали меня друг другу, как горячую картошку. Я приняла волевое решение: до окончания своего земного пути жить в «Рябинах» в гордом одиночестве. Не буду никому мешать, и мне тоже будет спокойно. Если вдруг пойму, что кто-то из вас по-настоящему меня любит, то....
– Ты согласна жить с тем, кто тебя любит, независимо от того, даже если сама не горишь к нему ответным огнём? – мягко уточнил он.
– В последний раз так и получилось. Романова я разлюбила, о чём тебе честно сообщила. А ты в порыве экстазного покаяния всучил меня ему. А он, бедолага, потом не знал, как от этого подарка судьбы избавиться. Сверхзадачей его скоропалительной женитьбы на мне было вернуть расположение отпрысков и уважение общества, а сразу после получения оных необходимость во мне благополучно отпала.
– Марья, да что с тобой? – он пристально посмотрел на неё. – Ты здорова?
– Может, и нет. Меня долго лихорадило, но уже отпустило. Романов меня начал игнорировать после того, как я неосторожно упомянула Брошкиных и его трогательную к ним нежность. Видимо, задела что-то глубоко сокровенное. Поэтому я оставила бедолагу в покое с его тайнами и переживаниями. Между нами теперь – чистое поле. Так что мы трое уже – бывшие. Прости, что не оправдала твоих рыцарских ожиданий. Ты ведь думал, что совершаешь подвиг, отдавая меня ему. А вышел конфуз.
Андрей с неподдельным интересом выслушал монолог государыни и в финале воскликнул:
– Да у тебя там, в головоньке, целая трагедия с тремя актами и эпилогом! Как же всё запущено! Романов, конечно, сам по себе загадочное явление, но лично я тебя в покое не оставлю. И к нему больше не отправлю. Он тебя ещё как-то обидел?
– Нет.
– И даже не попытался поговорить?
– Я ждала больше месяца. Если бы он сделал полшага, я бы побежала к нему. Но от него разило холодом. А я существо теплолюбивое.
Он умолк, входя в её поле. Сказал:
– Значит, всё уткнулось в его невинную фразу "Как там мои девочки?" Он не счёл нужным объясниться, ты не сочла нужным расспросить. С твоей стороны это уже не ревность, а повод расстаться. Вижу-вижу: ты сидишь в своей дальней светёлке и смотришь расширенными глазоньками, полными слёз, в пустоту. Ждёшь его шагов. Он закрылся. И не явился.
– У меня... всё внутри погасло. И у него. Окончательно.
– Откуда ты знаешь? Ведь даже не поговорила с ним?
– Молчание сказало красноречивее слов. Он месяц ждал, когда я свалю.
– Вот так взял и отпустил тебя на все четыре стороны... А ведь так страдал по тебе десять лет... Дались тебе эти Брошкины!
– Ты огорчён, что я свободна?
Андрей присел рядом, ласково погладил Марью по спине:
– Угомонись, ёжик, ты вся встопорщилась. Самому интересно, что он такое учудил на сей раз? А давай-ка двинемся в дом. Там роботы-повара уже наготовили еды и накрыли стол. Обсудим всё это на сытый желудок.
Техосмотр царю отменился
Они шли молча, как чужие, уткнув взгляды в землю и сунув руки в карманы. Наконец он не выдержал и выдал:
– Марья, думаю, Романов просто комплексует. Теперь на вершине пирамиды не он, а ты, и его самолюбие страдает. Не привык быть на вторых ролях.
Она молча пожала плечами, всем видом показывая: «Ну и дурак, чего уж тут».
– У тебя, Марунь, своя печалька, у меня – своя. С тех пор, как мы с тобой расстались – по моей дремучей глупости, я стал хуже работать, – продолжил он, глядя куда-то вдаль. – Люди пока молчат, но пошли перешёптывания и толки, что машине по имени Огнев требуется техосмотр. Я начал на заседаниях отвлекаться. Народ понимающе переглядывается. Дома ничего не могу делать, кроме как валяться на кровати и думать о том, что моя жизнь окончена. Уже стопятьсот раз пожалел о своём дурацком великодушии. Надо было сперва понять, так ли нужна ты была Романову на самом деле, как он об этом трындел. Возможно, ему действительно надо было всего лишь с твоей помощью вернуть престиж и авторитет. Я сплоховал. И намерен исправить ошибку.
– Что от меня требуется?
– Вернуться ко мне.
– Я же изначально не хотела к нему.
– То есть, да? – в его голосе прорвалась надежда.
– Конечно, да!
Он на порыве сжал её плечи.
– Ещё раз сформулирую причину вашего разбегания. Ты его разлюбила, но думала, что он любит, поэтому согласилась быть с ним из сострадания. Так?
– Угу.
– А когда наугад тронула тему Брошкиных и он повёл себя странно, ты решила, что и с его стороны любви больше нет. Так?
– Так.
– Что ж, когда мужик не догоняет уходящую женщину, это означает только одно: она больше его не воспламеняет. А это бывает, когда он влюблён в другую. Или сразу в четырёх, как в нашем случае. Меня другое удивляет: твоё полное равнодушие к Брошкиным. Они ведь твои подданные и христианочки.
– Интереса Романова к ним с лихвой хватает.
– Они хорошие и добрые бабёнки. Шутейные, хлебосольные. С Романовым на одной волне! Ему с ними тепло и просто, вот как в горнице на посиделках, где все лузгают семечки, треплются ни о чём и хохочут. Нет там никакой тайны, это просто для него отдушина. Романовв потянуло в заземлённость.
– Вздохнул, наконец, полной грудью. Кесарю – кесарево, Романову – романово.
Они вошли в дом, пропахший выпечкой, тушёными овощами и душистым чаем. Андрей внезапно развернул Марью и подвёл к зеркалу.
– Ты давно видела себя?
– Давно.
– Осунулась.
– От такого же слышу.
– Ну вот мы и нашли точки соприкосновения, – и он обнял её.
Марья долго вглядываясь в отражения. Что-то в них обоих действительно изменилось. Из неё ушёл вечный апрель. Глаза её переливчатые наполовину спрятались за тяжёлые веки, как за шторки, устав смотреть на мир.
Внешность писаного красавца Огнева тоже пострадала. Синева в глазах потускнела, из них ушла былая бездонность. Волосы потеряли живой пшеничный блеск, превратившись из густых колосьев в тусклый стожок соломы.
Они оба словно спрятались сами в себя.
Марья повернулась к Андрею, и они на порыве обнялись, как два осиротевших птенца, нашедших друг друга. Долго стояли, тесно прижавшись и глотая комки в горле.
– Бедная ты моя! Всё таки Романов – человек-эпоха! Он сыграл в твоей судьбе колоссальную роль. Как и в моей. Возможно, это он уловил твоё охлаждение и деликатно отступил в сторону... В его собственное охлаждение я не верю, потому что потерять интерес к тебе может только слепоглухонемой. Брошкины вообще не при делах, они замужем и относятся к Романову как к щедрому папочке, а он к ним – как к подопечным, каковых у него тысячи.
– Значит, в этой ситуации уже никто не будет страдать! — с наигранной лёгкостью выдохнула она.
– Кроме тебя, милая. Ведь ты его до сих пор любишь.
– Андрей, я наверное, покину тебя. У меня дела.
– В час ночи? – он мягко удержал её. – Ты ваш брак с ним отменила, рикошетом наш с тобой восстановила. Я в своё время предусмотрительно велел законотворцам оба процесса юридически связать – для простоты пользования!
Марья улыбнулась. Ткнула пальцем ему в грудь.
– Вспомни, сам Зуши благословил наш с тобой союз.
– А я поперёк батьки попёр…– вздохнул он.
– Ну так что?
– Давай сначала за стол. А потом вздремнём. А утром я всё разрулю на службе и мы как следует отпразднуем наше воссоединение. Согласна?
– Ещё бы! – она наконец рассмеялась, и в её смехе снова послышался тот самый давно забытый апрель.
“Расчёсывание” леса и постройка избушки с помощью мысли
Утром он исчез, как тихий ветерок. А Марья, продрав глаза, сладко назевавшись и навытягивавшись, вскочила с постели и, словно хмельная, закружилась по дому.
Жизнь заструилась в ней весенними ручьями. Она упала на диван, раскинула руки-ноги и запела. И тут же к окну слетелись скворцы, иволги, пеночки, соловьи, зяблики и подхватили её песню.
Марья принялась ими дирижировать, а потом, не в силах усидеть на месте, выпорхнула в распахнутое окно. Пернатый хор увязался за ней, они взмыли ввысь, полетели над лесом, столицей, деревнями, и по пути к летунам присоединились жители – сначала робко, а потом всё смелее. Вскоре в небе над столицей обнаружился феномен: совместная стихийная мурмурация москвичей и птиц, объятых восторгом танца с любимой царицей.
Журналисты сняли действо со всех ракурсов и обнародовали информацию. И, как по команде, взрослые и дети по всей планете стали подниматься в воздух и водить похожие хороводы, включив песни в исполнении государыни.
Столь мощная поддержка придала Марье сил, и она принялась выделывать кульбиты и трюки, вымешивать облака и лепить из них фигуры, фразы, устраивать имитации снегопадов и цветочных бурь, сгенерировала конфеты из нектара и осыпала всех, кого встретила.
Андрей отыскал в толпе летунов свою Марью и унёс с собой, мысленно бросив по цепочке лаконичный приказ: «Всем по домам! Представление окончено!»
– Вот оно, Марунька, проявление коллективного разума! Моя радость передалась тебе, а твоя – всем остальным. Придётся на некоторое время отключить наши с тобой трансляторы, потому что столь мощная эйфория может разнести мир на кварки!
– Андрюш, а давай что-нибудь построим. Потренируемся. Нам скоро перемещаться в другие миры, где придётся ваять из ничего.
– А давай!
Они оказались в таёжной глухомани, нашли просторную поляну, свалили сухостой, возвели избу на высоких сваях, чтобы в дожди давать приют пробегающим мимо зверям. Им весело было силой мысли и слова воплощать новый мирок. На окнах и двери появились наличники тонкой работы и деревянный петушок на фронтоне. В доме возникли парная банька, печь с лежанкой, плита с посудой, сундуки с одёжей и утварью, кладовая с едой.
Они трудились много часов и синхронно упали на лежанку без сил. Андрей успел материализовать перину, подушки, одеяло и отрубился.
Они спали целые сутки. А третий день начался с безудержного, заразительного хохота. Смех напал на них из-за какой-то ерунды, сказанной Андреем, отчего Марья прыснула, покатилась по лежанке и свалилась на пол. Он загоготал ещё громче, она на него напала, он стал отбиваться, а она принялась щекотать его пятки, дурачиться и зубоскалить. Так они веселились и никак не могли остановиться, пока в боках не закололо.
– Андрюшка, ура, мы вдвоём и никакие не небожители, а обычные счастливые люди!
– Я сделал для моей милёнки тёплый нужник. Нам ведь предстоит здесь зимовать!
– Ура! Зима в тайге! Сказка! И ты – мой богатырь, таёжник, медведище!
– А ты моя лесная нимфа!
– А ты мой волчище – из-за кустов хап!
– А ты моя пчёлка – в цветочек ляп!
И они опять покатились со смеху, ликующие и беззаботные.
И лето, и осень, и зиму, и весну прожили они на этой заимке. И счастливее их на земле не было.
Часами сидели у печи в обнимку, не в силах расцепиться, болтали, реготали, целовались и смотрели на огонь, плясавший на берёзовых поленьях в открытой дверке. Марья, разморившись, задрёмывала, он переносил её на ложе, закрывал печь и укладывался спать, а потом до изнеможения жену любил.
Они отточили свои созидательные способности на расчистке тайги от валежника и бурелома. Расчесали магическими зубьями большой участок леса, избавив его от многовековых “колтунов” и дав дышать земле.
Освободившиеся почвы засеяли травами, нагнали опыляющих насекомых – пчёлок, ос, шмелей, бабочек, златоглазок, жуков. На многие километры вокруг избушки лес стал проходимым и ярко зазеленел в нижнем ярусе.
– Милая, даю тебе задание рассказать о нашем опыте Веселине, чтобы она написала методичку в её стиле. Нужно, чтобы каждая семья вот так же расчистила хотя бы по гектару леса. Чтобы понятие “непролазная чаща” осталось только в сказках.
Восемьсот лет любви и пять дней на её спасение
В июне Иван позвал Огнева в Москву на сбор губернаторов в связи с необходимостью рационального распределения продовольствия среди населения. До зарезу понадобилось присутствие царя.
Марья возвращаться в столицу отказалась.
– Ты отправляйся, Андрей, а я тут побуду.
– Ещё чего! Жена за мужем должна следовать, как нитка за иглой.
– Мне в Москву не хочется.
– Чтобы не столкнуться с Романовым... – угадал он.
– А хотя бы и так.
– Но я снова привык к моей сладенькой. Где я, там и ты!
– Не ври! Ты соскучился по госпоже Службе...
– Что поделать, сознаю ответственность за планету.
– Разреши мне полюбоваться делянкой ещё немного. Всё кругом цветёт!
– Три дня!
– Вообще-то я по ранжиру выше тебя, Огнев! Соглашайся на неделю, а то захочу две.
Они засмеялись, и Андрей сдался:
– Пять дней, и никаких возражений!
– Шесть! И по рукам!
– Пять и точка. И больше не клянчи.
И Андрей пропал, растворившись в таёжном воздухе и оставив после себя лишь лёгкую рябь на поверхности её счастья.
А Марья, оставшись одна, решила не раскисать и с головой окунулась в хозяйство. Она побежала в лес, собрала со всей округи пернатых и устроила им строгую, но справедливую планерку: «Внимание, птахи! Летом – никакого склёвывания опыляющих насекомых! Пусть цветы и травы воспроизводятся в мире и спокойствии».
А чтобы птицы не голодали, тактично подсказала им геолокацию заболоченных низин, кишащих жирными плавунцами, водомерками, стрекозами, листоедами, а также разным гнусом вроде комаров и мошкары – идеальным фастфудом для подрастающих птенцов.
Затем она осмотрела с высоты птичьего полёта очищенные от бурелома угодья и так возрадовалась результатам, что пустилась в пляс под музыку ветра. В избушку вернулась только к вечеру, уставшая, но довольная.
Без Андрея там было неуютно, поэтому она тут же наняла на работу семейство ёжиков, околачивавшихся под домом. Велела им цокать коготками, фыркать и сопеть, чтобы ей было не так одиноко.
А те, едва переступив порог, ринулись изучать гладкие полы, пока не набрели на стратегический запас – плошку с молочной кашей. Наевшись до отвала, колючие комочки свернулись в шары, прижали лапки и носики к брюшку и отрубились.
Марья тоже попила молока с ситным хлебом, нырнула под одеяло и уснула с чувством выполненного долга.
И приснился ей… Романов. Вроде сидел напротив на лавке и с наглой непосредственностью притворялся Андреем. Марье стало так тревожно. Она крепилась, проваливалась в короткие, обрывочные сновидения, просыпалась, но глаза открывать боялась, как ребёнок, который уверен, что монстр под кроватью исчезнет, если его не видеть.
И всё же не выдержала – ресницы дрогнули и сразу захлопнулись. Так и есть! Не мираж. Романов сидел и безотрывно таращился на неё, как инопланетянин на аборигенку.
Марье стало дурно. Она перевернулась на другой бок и укрылась с головой, как страус. Но любопытство взяло верх – вскоре она высунула нос наружу. И сна как ни бывало. Она затаила дыхание. Потом резко обернулась: он сидел и смотрел. Всё так же.
Марье дико захотелось нагрубить непрошенному визитёру, но врождённая вежливость победила.
– Что-то случилось? – буркнула она, стараясь, чтобы голос не выдал раздражения.
– Да. Меня бросила жена.
Марья набрала в лёгкие воздуха и шумно выдохнула, будто пыталась задуть воображаемую свечу:
– Искренне сочувствую. Но что за горе-то? У тебя большой и успешный опыт примирений. Осыпь её комплиментами и подарками, делов-то! Со мной прокатывало, и с ней не промахнёшься. Обратись за поддержкой к Огневу или Северцеву. Они твоих женщин знают, от них толка больше. А я не хочу вникать, уж прости. Не моя епархия.
Он не ответил, продолжая смотреть на неё своим гипнотизирующим взглядом.
Марья села, запахнула халат, опоясалась, словно защитилась доспехами, поднялась на ноги и произнесла с ледяным достоинством:
– Свят, я демонстрирую сейчас окаменелое бесчувствие, мне стыдно. Но ты стал ассоциироваться у меня с ножами, которые летят в меня со свистом. А теперь внутри у меня спокойно до безобразия. Не знаю, чем тебе помочь, правда. Разве что общими словами: перемелется – мука будет! Есть старцы, святые, психологи, исповедальники, знающие люди – от них тебе будет куда больше пользы. А я, извини, – пас. Даже как звать твою бабу не хочу знать. Уж не взыщи.
– Можно мне прилечь с тобой? – внезапно попросил он с наигранной слабостью.
– Свят, я буквально вырвала у Огнева пять дней заслуженного одиночества, и тут являешься ты! Мне сейчас придётся тэпнуться куда глаза глядят, лишь бы не видеть тебя!
– Не надо, я скоро уберусь. Ещё чуть-чуть просто посижу. Или полежу. Кидай подушку, только не Андрейкину, а свою. Хоть ароматом твоим подышу.
Марья, закатив глаза, всё же снабдила Романова спальными принадлежностями, саккумулировала даже перину, и с подчёркнутым нежеланием вернулась на свою лежанку.
Лампадка перед образом Спасителя слабо освещала интерьер горницы. Пахло древностью, истоками и корнями...
– Марья, – тихо начал он. – Когда я сказал, что меня бросила жена, то имел в виду тебя. Другой у меня не было и нет.
Она долго молчала, переваривая эту информацию:
– Свят, извини, не верю. Но даже если! Андрей в порыве раскаяния навязал меня тебе насильно. Не зная, что я тебе приелась, как сто раз разогретый борщ. В итоге сам же расплатился, когда в очередной раз подобрал меня, полуразрушенную, и восстановил. И вот опять ты. Как наваждение.
Она затихла, ожидая ответа. Он улёгся на лавке в своей излюбленной позе, закинул руки за голову и начал, как будто читал давно заготовленную речь:
– Ты насочиняла с три короба самой отборной фигни. Во-первых, Огнев не навязал мне тебя, а я десятью годами сидения на цепи вымолил тебя у Бога! Господь смягчил сердце Огнева. Андрюшка покаялся и вернул мне моё. Получив обратно своё сокровище, я не охладел к нему! Это ты пару раз небрежно бросила, что разлюбила меня. Это был удар ниже пояса! Я думал, ты всуе сболтнула, извинишься и загладишь.
Он вытер кулаком набежавшую слезу и сделал трагическое лицо.
– Но тебе было хоть бы хны! Ты отдалилась, а я ждал хотя бы одно тёплое словечко. Хоть намёк!
– И я ждала! – выдохнула она.
– А потом ты просто смылась. А поскольку ты теперь всемогущая властительница, а я – так, никто, то не посмел тревожить твой покой попытками наладить мост. Ну а уж когда ты попала в лапищи Огневу, мне тем более на вашем празднике жизни не оказалось места.
– Прям казанская сирота! – фыркнула она.
– Ну да, издевайся.
– Поезд ушёл, Свят. Я Андрея люблю. Тебе искренне сочувствую.
– Я должен был собственными ушами услышать это. Больше лезть не буду!
– Прощай и не поминай лихом.
– Обнимемся на посошок? – вкрадчиво спросил Свят, делая глаза, как у котика из рекламы.
– Ограничимся пожатием рук! – решительно, по-командирски, ответила Марья.
Романов с театральным вздохом поднялся с лавки, разгладил безупречные брюки, надел пиджак, поправил воротник, с достоинством подошёл к Марье и протянул ей обе руки. Она, повинуясь привычке, подала свои. Он сжал её мягкие ладони в своих стальных клешнях и рывком притянул её к себе.
И вонзил свои цепкие, волчьи, светло-серые глаза в её мерцающие сиреневые очи! Оглядел её милое, хорошенькое личико, пять веснушек на задорном носике, губы-вишни. Приподнял её над полом и крепко прижал к себе, лишая воли к сопротивлению:
– Вот так, из-за ерунды, похороним нашу восьмисотлетнюю любовь? Ты серьёзно?
Марья откачнулась, пытаясь вырваться.
– Ты всё для этого сделал.
Он прижал её к себе ещё теснее и стал обнюхивать, как зверь, обжигая шею горячим дыханием.
– Свят, я позову Андрея, – слабо пригрозила она, чувствуя, как тает её решимость.
– Глупышка, у нас с ним договорённость. Пять дней – мои.
Три сердца на божественной орбите
Пока она обдумывала план побега, он уже добрался до её губ и начал операцию «Искуситель» с применением стратегических запасов харизмы. Через полчаса тактических ласк он уложил её, сомлевшую и дезориентированную, на постель и перешёл к фазе активного утешения.
– Ты меня любишь и никогда не разлюбишь, как и я тебя! – пророкотал он ей в ухо с пафосом оперного певца.
– Зачем же тогда по нарастающей усложняешь? – выдавила она, пытаясь сохранить остатки логики.
– Чтобы любовь наша была слаще, милёнушка! Как хорошее вино – с послевкусием.
– Зверюга!
– Ладушка моя! Ромашечка моя! Люблю, не могу без тебя!
– Всё ты можешь. И слова эти говорил сотням.
– Тебе одной... – заверил он.
У Марьи напоследок мелькнула мысль: «Значит, это неизбежность, как налоги и смерть. Капитулирую!» – и голова её стала пустой и звонкой, как бубен.
...Уже через пять дней они завтракали под благоухающей черёмухой в саду его «Берёз».
Святослав Владимирович Романов в белых брюках и тёмной рубашке, похожий на голливудского злодея на курорте, разливал чай и отбирал для Марьи куски послаще.
– Андрей самолично решил тебя забрать, – объявил он с видом человека, сообщающего о визите налоговой инспекции. – Заодно и поболтаем. Накопились общие темы, требующие межведомственного согласования.
Он успел накупить ей целую коллекцию платьев, словно готовя к неделе моды в Новом Милане. На сей раз она вышла в зелёном платье и сандалиях с оплёткой до середины икр.
Восхищённый Романов предложил ей станцевать с ним и покружил её над усадьбой.
– Марья, не хочу тебя возвращать Огневу! Оставайся со мной. Будем каждый день завтракать и летать. Идеальный план.
– С каких пор моё слово что-то значит? Ну вот скажу «да», и что? Огнев послушается?
– Но когда ты сказала, что разлюбила меня, я ж тебя отпустил.
– Из-за неких сестёр, которыми ты был увлечён, как искусствовед галереей. Я освободила место им. Акция «Двери открыты».
– Я сам куратор своей личной выставки!
Андрей в шёлковой рубахе и светлых льняных брюках подошёл бесшумно, как ниндзя, с георгином в руке. Бросил цветок Марье, она поймала.
Мужчины тепло поздоровались, обнялись с похлопываниями по спинам, демонстрируя высший пилотаж мужской дружбы. Андрей поцеловал Марью в щёку.
– Чай или чего покрепче? – спросил Романов, как опытный бармен.
– Полегче. Горячего шоколада хлебнул бы.
Романов хлопнул по коленке, и из-за соседней яблони, словно джинн из бутылки, выдвинулся робот с подносами, уставленными сотейником, молочником, заварочным и доливочным чайником и кексами.
Андрей нашёл нужную посудину, налил напиток в свою кружку с надписью «Я начальник» и начал поглощать, закусывая поджаристой ватрушкой. Марья немедленно захотела того же и налила себе шоколада, и ватрушку взяла такую же, включив режим «синхронное поглощение калорий».
Романов усмехнулся. В подрёберье больно стрельнуло – то ли от ревности, то ли от несварения.
После завтрака они, по приглашению хозяина, переместились на шезлонги под тент, как три тюленя на льдину.
– Я собрал вас, мои распрекрасные, для предметного разговора, – начал хозяин поместья с видом директора школы.
И сразу стало напряжно, как на родительском собрании.
– Да не поджимайте вы хвостики, родные! Всё не так страшно.
Андрей улыбнулся, Марья отчего-то покраснела, будто её поймали на списывании.
– В общем, наш любовный треугольник должен перейти на новый уровень. Разбить его за девятьсот лет мы так и не смогли. Живучий, зараза! Как таракан после ядерной зимы.
– Расшифруй для простых смертных! – попросил Огнев, делая вид, что не понял.
– Треугольник – это очень хреновая штука. Но нам он дан не просто так. Это наш личный суровый тренажёр. Он учит любить, даже когда больно. А ещё не даёт впасть друг в друга, как в наркотик, забыв обо всём на свете. Это прививка от обожествления друг друга. Чтобы мы не ставили любовь выше Бога. Верно я мыслю, Огнев-оглы?
– Согласен. Треугольник – странный и в то же время органичный феномен. Вроде бы любовь священна во всех её проявлениях. Ан нет! Желание без остатка раствориться в любимом – крайне опасно. Это как стать одним целым с тортом – приятно, но непрактично. Когда ни о чём думать больше не можешь! Свет клином. Мы это испытали и знаем: перебор!
– Да уж! – вздохнул Романов и выразительно посмотрел на Марью, словно она была тем самым тортом. Она покраснела ещё сильнее.
– Слишком сильная страсть сращивает две души, они поглощают друг друга и заслоняют Божий свет, – задумчиво произнёс царь. – Половинки становятся целым и не дают духу протиснуться. Нужен третий, чтобы впустить воздух! Без божественной энергии человек чахнет, болеет и звереет. И тогда единственное спасение – тупо разбежаться. Или завести кого-то третьего.
Марья развернулась вместе с шезлонгом и стала рассматривать облака, делая вид, что ищет там ответы.
– Браво, Андрей! – подольстился хитрый лис Романов. – Предлагаю проанализировать влияние треугольника персонально на каждого из нас. Как на подопытных кроликов с девятивековым стажем.
Марья встрепенулась и вступила в разговор, жестикулируя, как опытный лектор:
– Мы уже миллион раз об этом говорили. Ну ладно, пусть будет миллион первый. Я душила Романова ревностью, хотя он был вроде чист. Чтобы не погибнуть от тирании, он находил любовниц и тем спасался. А мне требовалось терпеть боль и считать происходящее нормой. Виновата я со своей нездоровой жаждой контроля и кармическими проблемами.
– Ты, Маруня, как всегда, берёшь на себя воз и тележку вины, – проворчал Романов. – А мы с Огневым не при делах, белоснежные и в шоколаде, как тортики «Муравейник».
– При делах! Если муж создаёт жене тепличный раёк и не даёт развиваться через преодоление трудностей, она находит кого-то на стороне и натягивает дестабилизацию. Так что концентрироваться друг на друге нельзя! На вершине пирамиды любви – Бог, а не муж, жена и детишки. Треугольник, уважаемые, это – не хорошо и не плохо. Это лечебница от эгоизма двух.
Она встала с шезлонга, прошлась, как модель по подиуму, и вновь села:
– Я теперь знаю, почему на пике наших с тобой отношений, отрегулированных до идеальных, ты меня, Свят, подло бросал. Растаптывал медовый пряник, облитый глазурью. Чрезмерность закольцовывала наши с тобой энергии друг на друге и не давала притока свежих сил. А если расходовать энергию только на физические удовольствия, то на спасение души не останется ничего. Ты интуитивно втаскивал в наши отношения страдания, которые открывали шлюзы для притока новой энергии. Ты был моим личным тренером по духовной акробатике!
Она замолчала и испытующе посмотрела на мужиков, ожидая оваций.
Андрей зашевелился. Он с трудом оторвал глаза от пышной Марьиной груди, тонкой талии и широких, округлых бёдер. Скомандовал себе мысленно: «Отбой скоромным мыслям! Включи режим «буддистский монах»!».
– Марья и Свят! Ясен пень, коли нарисовался любовный треугольник, то нужно приводить в порядок душу. Что мы и делали девять веков с переменным успехом. И есть наработки. Ты, Марья, прекратила ревновать Романова к каждой особи женского пола, включая садовых гномих. Он научился контролировать свою гневливость, теперь не крушит мебель, а только тихо скрипит зубами. Я прищемил хвост своему змею гордынычу и стал уважать вас обоих как высокодуховных личностей. Мы трое стремимся прощать, придерживаться заповедей и принимать боль как лекарство, а не как наказание. И всем теперь легче. Почти как в группе анонимных алкоголиков, только анонимных треугольников.
– В то же время нельзя затаптывать костёр любви, засушивать себя и отказываться от треугольных отношений, пока они сами себя не изживут. Богу почему-то угодно пропустить нас через эту конфигурацию! – сообщил Романов с видом человека, который понял великий замысел.
– А никто и не призывает ломать. Вопрос: как сделать так, чтобы она стала менее ранящей. Ну, чтоб не удар током, а лёгкое покалывание. И да, Марья не так давно сообщила, что разлюбила одного из нас, – мельком глянув на Свята, парировал монарх.
– Снова полюбила! – довольным тоном заявил Романов.
– Да, Марья? – пытливо глянул на неё Огнев.
Она кивнула и мельком глянула на одного и другого, как покупатель на две одинаково привлекательные, но разные сковородки.
– Слушайте, мальчики, я не сплю? Вы уже даже не хотите иного расклада? Вас всё устраивает? У вас стокгольмский синдром на троих?
Все трое рассмеялись.
– Приложила! – сказал Романов с одобрением.
– Интересное наблюдение, Марья, – заметил Огнев. – Произошла удивительная вещь: привыкание к боли. Да, она притупилась и из острой фазы перешла в хронику. Вспомни, как раньше тебя выворачивало, когда вы разбегались с Романовым! Ты выплакивала литры слёз, ходила с красными глазами, как кролик-аллергик. А теперь уронила пару слезинок – и уже строишь новые планы, в которых Романова нет. Прогресс!
– А что чувствуешь ты, Андрюх, когда я её целую-милую?
– Боль, конечно. Но приглушённую. Раньше я хотел тебя испепелить на месте. А ты, когда она со мной?
– У меня в отношении тебя, Андрей, никогда не было особой злобы. Я сознавал масштаб твоей личности и твоего одиночества. Понимал, что кроме Марьи, тебе нет пары на земле. И даже гордился, что мы с тобой соперники. Типа, я дотянулся до тебя, мы одного роста. А теперь тем более, когда ты простил мои злодейства против тебя лично. И я чувствую в тебе брательника. Когда Марья с тобой, мне больно, но я переключаюсь на созидательные дела, и Господь вознаграждает меня новой встречей с Марьей. Это как игра в рулетку, но с гарантированным выигрышем в перспективе.
Все трое притихли. Даже птицы в саду, внимательно слушавшие разговор людей, не решились нарушить тишину щебетом, боясь пропустить кульминацию.
– В общем, – подытожил Огнев, – если наши чувства будут возвышенными, молитвы искренними и мы будем выручать друг друга, то приблизим время икс. И тогда все трое найдут новую любовь.
– Скорее ты обретёшь пару, а Марья останется мне, органическому однолюбу. Так что начинай, Андрей, активнее зыркать по сторонам, ищи пару! – оживился Романов. – Под алкоголем всё получится. Проверено веками!
– Это вряд ли, – криво улыбнулся Огнев. – Тебе это сделать сподручнее, опыт есть. У тебя инструкция по охмурению уже доведена до блеска.
Они вскочили и уставились друг на друга, как два кота перед дракой. Марья щёлкнула пальцами. И тут же, как по заказу, грянул оглушительный птичий хор, словно пернатые запустили трек «Славься» из оперы Глинки «Жизнь за царя».
– Брейк! – мягко, но властно сказала она. – Не надо клинчеваться, мальчики. Свят, может, пообедаем? Я проголодалась. После таких интеллектуальных баталий организм требует восполнения сил.
Пока они шли к дому, Романов примирительно сказал:
– Наш треугольник, если честно, уже пережил всех нас и вышел на пенсию. Мы его хоронили, кремировали, развеивали прах, а он возрождается, как феникс, только ещё более зубастый. Судьба пыталась нас растащить к чертям собачьим, а воз и ныне там. Видимо, это наш единственный рабочий режим: через боль и абсурд мы пашем, как кони, на благо всего сущего. А в уюте и душевной патоке мы бы просто закисли и поросли мхом.
Андрей поддакнул:
– Ты прав, бро. Этот треугольник давно перестал быть геометрической фигурой, он стал нашим персональным вечным двигателем. Мы его и ломали, и склеивали, и судьба нас швыряла в разные концы вселенной, а он лишь крепчал. Видимо, в этом есть смысл. Если всё станет слишком хорошо, это нас погубит. Мы станем ленивыми и немощными в счастье. А вот когда нас скручивает в тугой узел от боли, ревности и недоумения, вот тогда мы выдаём такие душевные и духовные мегатонны, что вся вселенная подпрыгивает. Мы не люди, а реактор, а любовь – наше топливо.
Марья поддержала мужиков:
– Солнышки, так и есть! Над нашим треугольником время не властно. Как только мы ни изгалялись, чтобы его похоронить, а он только процветает. Судьба нас растаскивала – бесполезно. Вывод? Мы идеально сбалансированный механизм для производства пользы через страдания. А в нирване мы бы просто проспали всё свое бессмертие.
Соусы и блинчик на шведском столе
Когда Андрей и Марья встали после обильного обеда, Святослав Владимирович их тормознул.
– Ещё два слова, дорогие. Прошу снова упасть на стулья, – попросил он.
Когда они уселись, он глянул своими твёрдыми волчьими глазами в синие безмятежные очи Огнева и прошипел:
– Андрей Андреевич, помнится, ты вернул мне моё, то есть, украденное, в вечное пользование.
– Было дело. Но ты возвращённое не сохранил, – спокойно парировал тот. – Дал сбежать. И даже поспособствовал этому.
– Хочу предложить устойчивый формат взаимоотношений.
– График женитьб?
– Именно! Я не согласен довольствоваться пятью днями! Давай снова по пять лет?
– Может, по двадцать пять?
– Я не выдержу. Пять – оптимально! Но пару раз в пятилетку, если Марья будет не против, она погостит у того, кто на передержке.
– А если я против? – тут же встряла она.
– Ты жалостливая, – с предельной теплотой в голосе сказал Романов.
И тут Андрей прервал разговор и визит. Буркнул:
– Меня ждёт служба. Обговорим нюансы позже.
Взял Марью за руку и был таков. Дома он притянул её к себе и, улыбнувшись, спросил:
– Успела привязаться к нему?
– А ты чего ждал? Сам же меня ему сплавил. Или надо было лягаться, драться, обзываться?
– Не ершись!
– Андрюш, я уже давно смирилась и заставила себя считать происходящий треш феерическим подарком судьбы. Меня любят два самых-самых. А я люблю их. И смиренно встречу любой приговор. Хоть расстрел, хоть пожизненное.
– Я соскучился. Надоело болтать. Руки чешутся что-нибудь сделать. Например, обнять тебя.
Марья понимающе улыбнулась:
– Ну да, ну да. Обнять и… погрузить в глубокий освежающий процесс минут на сорок?
– Знаю твою давнюю обиду, что нам с Романовым от тебя надо только одно. Но ты мне нужна вся в комплексе. С плюсами и маленькими минусами. А с Романовым мы делимся, чтобы не поубивать друг друга и не ввести страну в хаос.
Марья стояла с непроницаемым лицом, играя в молчанку. Он покивал, считав её мысль:
– Ты сердишься, что я не предупредил тебя заранее, что отдам ему. А сейчас у него отобрал. Тебе не позавидуешь! Ни одна земная женщина подобного бы не выдержала. Но ты же не вполне земная. Ну дашь мне отставку. Я потеряю вкус к жизни. Отвернёшься от Романова – он сопьётся. А ты будешь сохнуть и по мне, и по нему. И от тоски забьёшься в щель и пропустишь важные события.
– Какая-то я корявая, – вздохнула она. – А ты взял и разразился целым монологом! Это слишком для меня жирно. Я же не банкетный зал.
– Опять самоуничижаешься, а потом обижаешься. Ты очень сложная и очень тонкая, но мы с Романовым уже приноровились.
– Ладно, убедил. Включу режим «счастливая на троих». Но с правом саботажа и лёгкого вредительства.
– Ну и хорошо. Мне надо смотаться на одно заседание, там сотня мужиков ждёт. Хочешь со мной? Поразишь их своим видом, а я – своим решением.
– Неа.
– Тогда я мигом, ягодка. Спрошу тебя напоследок, можно?
– Ну да. Отвечу, если вопрос будет в рамках приличий.
– Что в нём и во мне ты ценишь более всего?
– Слишком много чего. Вы как шведский стол – всего много, и всё такое вкусное, что одной тарелки не хватает.
– Сузим: в отношениях с тобой.
– У Романова это – любовь и остроумие! У тебя – любовь и снисходительная нежность. Он – как острый соус, ты – как сливочный. А я – блинчик, который макается то в один, то в другой. Вкусно же!
– Блестяще, – рассмеялся он. – Жди меня, блинчик.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская