Тот день начинался совершенно обычно, до серой тоскливости предсказуемо. Поздний октябрь за окном плакал мелкими, надоедливыми каплями дождя, и серое небо, казалось, нависло прямо над крышей нашей многоэтажки. Я сидела на кухне, укутавшись в старый махровый халат, и медленно помешивала ложечкой остывающий чай. На душе было так же серо и промозгло, как и на улице. Месяц назад не стало моей тети, Татьяны Павловны. Она была мне скорее матерью, чем теткой. Единственный родной человек, который остался после смерти родителей. И вот теперь ее тоже нет. Пустота, образовавшаяся в душе, была огромной, гулкой, и я до сих пор не знала, как ее заполнить. Вчера позвонили из нотариальной конторы. Сухой, безразличный женский голос сообщил, что я должна явиться для оглашения завещания. Я даже удивилась — какое завещание? Тетя жила скромно, в старой «двушке», оставшейся ей от родителей. Детей у нее не было, и я была уверена, что все ее нехитрое имущество по закону перейдет мне. Но, видимо, она решила все оформить официально. В дверь тихонько щелкнул замок. Это вернулся Игорь, мой муж. Он вошел на кухню, уже переодетый в домашнюю футболку и спортивные штаны, принес с собой запах уличной свежести и своего дорогого парфюма. Подошел сзади, обнял за плечи, поцеловал в макушку. «Опять грустишь, котенок?» — его голос был мягким, обволакивающим, как всегда. В его объятиях я всегда чувствовала себя защищенной, маленькой девочкой, которую оберегают от всех невзгод мира. Мы были женаты пять лет, и все эти годы я считала наш брак идеальным. Игорь был внимательным, заботливым, успешным. Он много работал, чтобы мы ни в чем не нуждались, и всегда говорил, что я — его главный стимул, его тихая гавань. Единственное, что омрачало наше счастье — у нас не получалось завести детей. Мы прошли десятки обследований, потратили кучу денег и нервов, но врачи лишь разводили руками. «Вы оба здоровы, просто пока не время», — говорили они. Игорь меня утешал, говорил, что мы обязательно со всем справимся, что главное — мы есть друг у друга. И я ему верила. Я рассказала ему про звонок от нотариуса. Он нахмурился, сел напротив, взял мою руку в свои. «Конечно, поезжай, Катюш. Я поеду с тобой, если хочешь. Поддержу тебя, это ведь тяжелый момент». Мне стало тепло от его заботы. «Да нет, зачем тебе отпрашиваться с работы из-за такой формальности? Я сама справлюсь», — ответила я. Но он настоял. Сказал, что в такой день я не должна быть одна, что память о тете Тане для него тоже важна. Его настойчивость меня тронула. Хотя я знала, что тетя Игоря, мягко говоря, недолюбливала. Она считала его «слишком гладким», «себе на уме». «Смотри в оба, Катенька, — говорила она мне при редких встречах. — Мужчина, у которого на все готов ответ и никогда не бывает проблем, — это подозрительно». Я тогда только отмахивалась, списывая все на старческую подозрительность. Ну конечно, он успешный, уверенный в себе, разве это плохо? Утром мы поехали вместе. Я надела строгое черное платье, Игорь — костюм. Он всю дорогу держал меня за руку, говорил какие-то ободряющие слова, но я слушала его вполуха, погруженная в свои печальные мысли. Вспоминала тетю, ее смешные привычки, ее едкие, но всегда точные замечания, ее теплые руки, пахнущие пирогами. Нотариальная контора располагалась в старом доходном доме в центре города. Массивная дубовая дверь, высокие потолки с лепниной, запах старой бумаги и сургуча. В приемной уже сидело несколько человек. Мы записались у секретаря и сели на кожаный диванчик в углу, ожидая, когда нас вызовут. Игорь вел себя немного нервно. Постоянно поглядывал на часы, теребил манжету рубашки. «Что-то случилось, милый?» — спросила я. «Нет-нет, все в порядке. Просто душно здесь», — ответил он и тут же поднялся. «Я выйду на минутку, подышу». Он быстро вышел из приемной, оставив меня одну. Я проводила его взглядом, пожав плечами. Может, и правда душно. Хотя мне так не казалось. Воздух был прохладным и неподвижным, как в склепе. Именно здесь, в этой тихой, торжественной и душной приемной, начался медленный, мучительный распад моего мира, который я считала таким прочным и надежным. Просто тогда я этого еще не знала.
Секретарь, строгая женщина неопределенного возраста, назвала мою фамилию. Я встала, оглянулась на дверь, ожидая, что Игорь вот-вот вернется, но его не было. Решив не задерживать остальных, я прошла в кабинет. Это была большая комната, заставленная массивными шкафами с книгами в кожаных переплетах. В центре стоял огромный письменный стол, за которым сидел пожилой нотариус в очках с толстыми линзами. Он указал мне на стул напротив. Кроме меня в кабинете были еще люди. Молодая женщина, почти девушка, с бледным, измученным лицом, и еще один мужчина, хмурый и неприметный. Женщина держала на руках сверток из одеяльца, из которого торчал крошечный розовый носик. Младенец. Я невольно улыбнулась. Даже в таком месте вид новой жизни вызывал тепло. Наверное, какие-то дальние родственники тети, о которых я никогда не слышала. Нотариус прокашлялся, и в этот момент в кабинет вошел Игорь. Он виновато улыбнулся мне: «Прости, задержался». Сел на стул рядом со мной, положил свою тяжелую ладонь мне на колено. Я благодарно сжала его пальцы. Его присутствие успокаивало. Нотариус начал зачитывать текст завещания. Его монотонный голос ровным фоном звучал в комнате, а я смотрела на свои сцепленные с Игорем руки и думала о том, как мне повезло. В такой тяжелый период моей жизни у меня есть он — моя опора, моя стена. Мой взгляд скользнул по другим присутствующим. Мужчина безучастно смотрел в стену. А вот девушка… она сидела, низко опустив голову, и покачивала младенца. Она выглядела очень юной и испуганной. Мне стало ее жаль. Интересно, кем она приходилась тете Тане? Может, дочерью ее давней подруги? Тетя любила помогать людям, у нее всегда было много каких-то подопечных. Мои мысли прервал тихий писк. Младенец проснулся и захныкал. Девушка стала его неловко успокаивать, что-то шептать ему на ушко. Я бросила сочувственный взгляд на Игоря, ожидая увидеть на его лице такое же понимание, но застыла. Он не смотрел на меня. Он смотрел на этого ребенка. И в его взгляде было нечто такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. Это не было простое любопытство. Это была смесь… нежности, страха и какой-то отчаянной тоски. Он смотрел на чужого младенца так, как я мечтала, чтобы он когда-нибудь посмотрел на нашего. Я тряхнула головой. Глупости. Наверное, я просто накручиваю себя. Горе делает людей сентиментальными. Игорь заметил мой взгляд и тут же отвел глаза, снова сжав мою руку. «Все хорошо?» — прошептал он. Я кивнула, но неприятный осадок остался. Нотариус продолжал читать. Речь шла о квартире, о каких-то старых фамильных украшениях… все это должно было перейти мне, как единственной племяннице. Я слушала вполуха, потому что в голове назойливо крутилась одна мысль. Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась из общей картины, но я не могла понять, какая. И тут мой взгляд упал на шею девушки с ребенком. Из-под ворота ее простой кофточки виднелась тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном в виде капельки. Мое сердце пропустило удар. А потом еще один. И забилось быстро-быстро, как птица в клетке. Эту цепочку я знала. Я сама выбирала ее. Я подарила ее Игорю на прошлую годовщину нашей свадьбы. Он носил ее не снимая несколько месяцев, а потом пришел домой расстроенный и сказал, что порвал и потерял ее в спортзале. Сказал, что облазил всю раздевалку, но так и не нашел. Я тогда его утешала, говорила, что это всего лишь вещь, мы купим новую. А он так сокрушался, говорил, что ему ужасно жаль, ведь это мой подарок… А теперь эта цепочка была на шее у незнакомой девушки. В кабинете нотариуса. Рядом с моим мужем. Нет. Этого не может быть. Это просто совпадение. Такие цепочки продаются в каждом ювелирном магазине. Тысячи таких цепочек. Я вцепилась в эту мысль, как утопающий в соломинку. Но мозг, будто против моей воли, начал подбрасывать обрывки воспоминаний. Его частые задержки на работе в последние полгода. «Срочное совещание, котенок». «Завал, нужно закончить проект». Его телефон, который вдруг стал постоянно стоять на беззвучном режиме и который он уносил с собой даже в ванную. Его отстраненность. Иногда я ловила на себе его взгляд — тяжелый, полный какой-то вины. Я списывала это на усталость, на проблемы с нашим планированием семьи. Я думала, он переживает из-за нашего общего горя. А что, если… Нет. Я отказывалась в это верить. Мой Игорь, мой заботливый, любящий муж, который еще утром клялся мне в любви, не мог так поступить. Это была какая-то чудовищная ошибка. Я посмотрела на него. Он сидел напряженный, прямой, как струна, глядя на нотариуса, но я видела, что он его не слушает. Его челюсти были крепко сжаты, а на виске пульсировала жилка. Он чувствовал мой взгляд, я знала это. Но боялся повернуться. Внутри меня все похолодело. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, мне стало трудно дышать. Голос нотариуса доносился как будто издалека, сквозь толщу воды. Я больше не слышала слов, я слышала только оглушительный стук собственного сердца. Я снова посмотрела на девушку. Она подняла на мгновение глаза, и наши взгляды встретились. В ее глазах был страх и… стыд. Она тут же опустила ресницы, сильнее прижимая к себе ребенка. И в этот момент я все поняла. Это не было совпадением. Это не было ошибкой. Это была правда. Жестокая, уродливая, немыслимая правда, которая разворачивалась прямо здесь, в этом душном кабинете, под монотонное бормотание нотариуса. Мой мир не просто треснул. Он рассыпался на мириады острых осколков, каждый из которых впивался мне прямо в сердце. И тетя… моя мудрая тетя Таня. Неужели она знала? Неужели она собрала нас всех здесь специально? Эта мысль обожгла меня сильнее, чем все остальное. Она знала и молчала. А может, не молчала? Может, это и есть ее последний, самый горький урок для меня? Урок о том, что нельзя быть такой слепой и доверчивой.
Нотариус сделал паузу, поправил очки и откашлялся, привлекая к себе внимание. «И, наконец, последний пункт завещания, — произнес он особенно четко, будто хотел убедиться, что все его услышат. — Касающийся денежных средств, размещенных на банковском счете покойной Татьяны Павловны Ворониной». Я очнулась от своего ступора. Какие еще денежные средства? Тетя жила на скромную пенсию, я сама ей часто помогала. «Желая проявить милосердие и позаботиться о невинной душе, — бесстрастно продолжал зачитывать нотариус, — я, Воронина Татьяна Павловна, завещаю сумму в размере пяти миллионов рублей новорожденному сыну моего зятя, Петрова Игоря Андреевича…» У меня перехватило дыхание. Я не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Комната поплыла перед глазами. Зятя… Игоря… Нотариус сделал еще одну, на этот раз театральную, паузу и закончил фразу: «…и гражданки Светланы Дмитриевны Ереминой, здесь присутствующей». В наступившей тишине было слышно, как гудит вентиляция в потолке и как где-то за окном сигналит машина. Тишина звенела, давила на барабанные перепонки. Светлана. Так ее звали. Она вздрогнула и еще ниже склонилась над ребенком, ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Имя, фамилия, отчество. Все официально. Документально подтверждено. Это был конец. Это был не просто удар, это был контрольный выстрел в голову моей разрушенной жизни. Я медленно, как в замедленной съемке, повернула голову к Игорю. Он сидел белый как полотно. На его лбу выступили капельки пота. Он не смотрел на меня. Он смотрел в одну точку на полированной поверхности стола, и в его глазах стоял первобытный ужас загнанного зверя. Он попался. Его поймали в ловушку, расставленную старой, мудрой женщиной, которую он так презирал. Нотариус, не обращая внимания на застывшую в воздухе драму, дочитал последние строки: «Данная сумма должна быть перечислена на счет, открытый на имя матери ребенка, Ереминой Светланы Дмитриевны. Обязательным условием вступления в силу данного пункта завещания является личное присутствие всех упомянутых лиц, включая мою племянницу, Петрову Екатерину Игоревну, дабы не осталось никаких тайн и недомолвок между близкими людьми». Тетя. Моя бедная, проницательная тетя. Она все знала. Она не просто знала, она устроила это разоблачение. Холодное, жестокое и безупречно справедливое. Она хотела, чтобы я увидела все своими глазами. Чтобы у меня не осталось ни капли сомнений, ни одной лазейки для самообмана. Внутри меня что-то оборвалось. Боль сменилась ледяным, обжигающим бешенством. Я встала. Мои ноги были ватными, но я стояла прямо. Я посмотрела на Игоря, потом на рыдающую Светлану с их ребенком на руках. Их ребенком. Слово, которое было для меня священной мечтой, теперь звучало как приговор. Игорь наконец поднял на меня глаза. В его взгляде была мольба, паника, отчаяние. «Катя… — прошептал он одними губами. — Катя, я все объясню…» И в этот момент он совершил свою главную ошибку. Вместо того чтобы подойти ко мне, он инстинктивно подался к ней. Он протянул руку и положил ее на плечо Светланы, пытаясь ее успокоить. «Света, тише, не плачь…» Этого жеста было достаточно. Этим жестом он сделал свой выбор. Он выбрал ее. Свою другую семью. А я, его жена, его «котенок», его «тихая гавань», осталась стоять одна посреди этого рушащегося мира. Я усмехнулась. Тихо, беззвучно. И посмотрела ему прямо в глаза. «Объяснишь? — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно. Я сама себя не узнавала. — Что ты мне объяснишь, Игорь? Свои ночные совещания? Или, может, расскажешь, как ты «потерял» мой подарок?» Я кивнула на цепочку, блеснувшую на шее Светланы. Лицо Игоря исказилось. Он понял, что я знаю и про это. Он понял, что лгать больше бессмысленно. Я развернулась и, не глядя больше ни на кого, пошла к выходу. За моей спиной нотариус деловито сказал: «Прошу вас подойти и расписаться в документах». Даже апокалипсис моей личной жизни не мог нарушить бюрократический порядок.
Я вышла из кабинета, а потом и из здания конторы, на улицу. Холодный воздух с дождем ударил в лицо, приводя в чувство. Я шла, не разбирая дороги, сама не зная куда. Мимо проносились машины, спешили по своим делам люди под зонтами, город жил своей обычной жизнью, не замечая, что внутри меня только что все умерло. За спиной послышались быстрые шаги. «Катя! Подожди!» — это был Игорь. Он догнал меня и схватил за локоть. Я вырвала руку так резко, будто прикоснулась к чему-то грязному. «Не трогай меня!» — выкрикнула я. Люди на улице стали оборачиваться. «Катюша, умоляю, выслушай! — его лицо было жалким, растерянным. Вся его уверенность, весь его лоск куда-то испарились. — Это была ошибка! Я клянусь, я люблю только тебя! Это ничего не значит!» «Ничего не значит? — я рассмеялась ему в лицо, и смех этот был похож на истерику. — Ребенок — это ничего не значит? Другая женщина, которой ты врал так же, как и мне, — это ничего не значит?!» В этот момент из дверей конторы вышла она. Светлана. С ребенком на руках. Она остановилась в нескольких шагах от нас, боясь подойти ближе. Ее глаза были красными от слез. Она посмотрела не на Игоря, а на меня. «Простите, — тихо сказала она. — Он говорил мне, что вы уже не живете вместе. Что вы готовитесь к разводу, но пока не можете разъехаться из-за квартиры. Он говорил, что любит меня». Этот удар был даже сильнее, чем разоблачение в кабинете. Так вот оно что. Он не просто изменял. Он вел двойную жизнь. И каждой из нас рассказывал свою версию лжи. Игорю он врал про работу, мне — про развод. Он играл нами обеими, как марионетками, преследуя только свои цели. Какие? Деньги тети? Мою квартиру? Или просто удобство? Я посмотрела на Игоря. Он стоял между нами, не зная, к кому повернуться, что сказать. И в этот момент я увидела его по-настоящему. Не успешного красавца-мужа, а мелкого, трусливого лжеца. Жалкого и ничтожного. Я молча развернулась и пошла прочь. На этот раз он не пытался меня остановить. Я поймала такси и назвала свой адрес. Дома, в нашей уютной квартире, которая вдруг стала чужой и холодной, я действовала как автомат. Собрала в чемодан его вещи. Его дорогие костюмы, идеальные рубашки, коллекцию часов. Все, что было символом его успеха, его лживой жизни. Когда я открыла его ящик с документами в поисках каких-то своих бумаг, на глаза мне попалась папка с выписками из банка. Руки сами потянулись к ней. И тут меня ждал последний, финальный гвоздь в крышку гроба моей прошлой жизни. За последние полгода он методично, небольшими суммами, выводил деньги с нашего общего накопительного счета, который мы собирали «на будущее», на какой-то другой, неизвестный мне счет. Он украл у нас не только годы жизни и доверие. Он украл и наше общее будущее в самом прямом, материальном смысле. Он готовился уйти, обчистив меня до нитки.
Прошло несколько месяцев. Развод был быстрым и грязным. Игорь пытался делить квартиру, купленную мной еще до брака, пытался доказать, что его финансовые махинации были «общим решением». Но адвокат, которого я наняла на тетины деньги — не на те пять миллионов, конечно, а на те, что оставались от ее скромных сбережений — быстро поставил его на место. В итоге он ушел ни с чем, если не считать чемодана с вещами, который я выставила за дверь в тот же день. Я переехала в квартиру тети Тани. Первое время я просто лежала, глядя в потолок. В ушах до сих пор звучали слова нотариуса, перед глазами стояла сцена в кабинете. Боль была физической, она ломала ребра, не давала дышать. Но постепенно, очень медленно, жизнь стала возвращаться. Квартира тети стала моим убежищем. Здесь все напоминало о ней: ее книги на полках, ее любимая чашка на кухне, запах засушенных трав, которым пропахли все шкафы. Мне казалось, что она рядом, обнимает меня своими невидимыми руками и говорит: «Я же тебе говорила, Катенька, смотри в оба». Я поняла, почему она устроила все именно так. Она знала мой характер. Знала, что если бы она просто рассказала мне правду, я бы не поверила. Я бы стала защищать Игоря, искать ему оправдания, обвинять ее в клевете. Мне нужно было увидеть все самой. Разобраться с документами помог тот самый хмурый мужчина из кабинета нотариуса. Оказалось, это был доверенный юрист тети, который и помог ей составить такое хитроумное завещание и раскопать информацию про вторую семью Игоря. Он рассказал, что тетя случайно узнала обо всем от соседки Светланы, старой школьной подруги. Мир тесен. Игорь пытался со мной связаться. Писал длинные, полные самооправданий сообщения. Винил во всем Светлану, которая его «окрутила», винил обстоятельства, тяжелый период, что угодно, только не себя. Я читала эти сообщения с холодным безразличием и удаляла, не отвечая. Однажды на улице я случайно встретила Светлану. Она была одна, без ребенка. Выглядела уставшей, но как-то спокойнее. Мы остановились. «Я хотела еще раз извиниться, — сказала она. — И сказать, что те деньги я получила. Я купила маленькую комнату в коммуналке. Мы с сыном теперь живем отдельно. Он… Игорь… он не помогает. Сказал, раз у меня есть миллионы, я сама справлюсь». Она горько усмехнулась. «Ваша тетя спасла не только вас, но и меня. И моего сына». Мы постояли молча еще минуту, две женщины, обманутые одним мужчиной. И разошлись в разные стороны, каждая своей дорогой. Сегодня я сидела у окна в тетиной квартире и смотрела, как на город опускаются сумерки. Я больше не плакала. Боль притупилась, оставив после себя шрам и странное чувство опустошенной свободы. Я потеряла все, что считала своей жизнью, но взамен обрела себя. Будущее пугало своей неизвестностью, но оно было моим. Чистым листом, на котором больше не будет места лжи. Я сделала глоток горячего чая из тетиной чашки и впервые за долгое время искренне улыбнулась наступающей темноте.