Холодные пальцы сына впились в мое плечо, когда он протягивал мне небольшой, туго стянутый узел. Белая наволочка, из которой когда-то торчали уголки подушки, теперь хранила всю мою оставшуюся жизнь. Я чувствовала сквозь тонкую ткань очертания своей расчески, кружки с васильками и, кажется, рамку с единственной фотографией, где мы с Валерой еще смеялись. Было это, наверное, лет десять назад, на даче. Он тогда только-только познакомился со Светочкой.
«Твой поезд через час, прощай», – голос Валеры был ровным, безэмоциональным, будто он диктовал список покупок. Ни злости, ни сожаления. Пустота. Такая же пустота, как в его глазах, которые старательно смотрели куда-то мимо меня, на свежевыкрашенную стену в коридоре. Раньше на этой стене висели мои вышивки – маки, васильки, ромашковое поле. Светочка сказала, что это «бабушкин стиль» и «собирает пыль». Теперь стена была стерильно-бежевой, как в приемном покое. Весь наш дом, где прошел каждый день жизни моего сына, превратился в безликое пространство, из которого меня методично вычищали последние пару лет. Сначала мои любимые кресла заменили на жесткие стулья, потом исчез старый комод с моими письмами от мамы, а вчера я не нашла на кухне свою старую турку для кофе. Сказали, что купили кофемашину и старье больше не нужно. Я была этим «старьем».
«Валера, сынок, куда же я поеду? – мой собственный голос прозвучал слабо, по-стариковски, и я сама себе стала противна. – У меня же никого нет там».
«Мама, не начинай, – он поморщился, словно от зубной боли. – Мы все обсудили. Квартира маленькая, нам с Светой нужно свое пространство. У тебя будет комната в общежитии при комбинате. Там тепло, кормят. Для пенсионера – отличные условия. Поживешь там, а мы пока с продажей квартиры разберемся, может, потом что-то и придумаем».
«Придумаем». Это слово резануло больнее всего. Оно означало «никогда». Я смотрела на его лицо – знакомые с детства черты, мой нос, глаза его отца… Но выражение было чужим, заимствованным у жены. Жесткое, целеустремленное, не терпящее возражений. За его спиной в дверном проеме мелькнула фигура Светланы. На ней был шелковый халат, волосы собраны в идеальный пучок. Она не смотрела на меня, она смотрела на часы. Их часы. Которые отсчитывали минуты до моего изгнания.
Я взяла узелок. Он оказался легче, чем я думала. Или это просто руки отнялись от шока. Я медленно пошла к двери, чувствуя спиной их нетерпеливое ожидание. Мои старые, стоптанные туфли стояли у порога. Я помню, как Валера, еще совсем мальчишкой, любил в них играть, представляя, что это лодки. Он сажал в них оловянных солдатиков и отправлял в «дальнее плавание» по коридору. Сейчас эти туфли казались мне двумя гробами для моих ног.
«Деньги на билет в кармане пальто», – бросил сын мне в спину.
Я не обернулась. Не хотела, чтобы последним воспоминанием о сыне стало это чужое, холодное лицо. Я просто открыла дверь и шагнула на лестничную клетку. Дверь за мной захлопнулась с тихим, вежливым щелчком нового замка. Не было ни криков, ни скандала. Меня просто стерли. Ластиком.
Спускаясь по лестнице, я держалась за холодные перила. Каждый шаг отдавался гулкой болью где-то внутри. Вот этажом ниже жила тетя Маша, мы с ней вместе сажали цветы под окнами. На втором этаже – молодая семья с двойняшками, я всегда угощала их яблоками из своего сада, когда он у меня еще был. Я шла мимо их дверей, как призрак. Невидимка. Часть прошлого, которую вынесли на свалку.
На улице ударил в лицо промозглый ноябрьский ветер. Он пах сыростью, прелыми листьями и безысходностью. Я плотнее закуталась в старое пальто. В кармане действительно лежал билет и несколько мятых купюр. Поезд «Москва – Владивосток». Билет в один конец. До какой-то станции с безликим названием «Тихая». Наверное, там и был тот комбинат, о котором говорил Валера. Комбинат по переработке отработанного человеческого материала. Таких, как я.
Я медленно побрела в сторону вокзала. Ноги не слушались, город плыл перед глазами. Я вспоминала… Вспоминала, как вела маленького Валеру в первый класс. Он так крепко держал меня за руку, боялся отпустить. Как мы вместе лепили пельмени на этой самой кухне, и вся мука была на его лице и волосах, а он хохотал так заразительно, что я не могла на него сердиться. Как он принес мне первую зарплату – три мятые бумажки – и сказал: «Мам, это тебе, купи себе что-нибудь красивое». Я тогда купила ту самую кружку с васильками, которая сейчас лежала в узелке. Куда все это делось? В какой момент мой любящий мальчик превратился в этого бездушного чужого мужчину? Наверное, в тот день, когда в его жизни появилась Света. Она была умной, расчетливой. Она сразу поняла, что я – помеха. Лишний элемент в их идеальной картине мира, где есть место только для них двоих и их будущих успехов. И она планомерно, год за годом, капля за каплей, настраивала сына против меня. Говорила, что я его использую, что давлю на жалость, что мешаю ему жить своей жизнью. И он поверил. Потому что любить ее было проще, чем нести ответственность за свою старую мать. Любовь к ней обещала дивиденды, а любовь ко мне требовала затрат. Эмоциональных, физических, временных. Он выбрал то, что выгоднее.
Вокзал встретил меня гулом, суетой, запахом железа и чего-то еще, тревожного и казенного. Сотни людей, и все куда-то спешат. У всех есть цель, пункт назначения, встречающие. А я ехала в никуда. В пустоту. Я нашла свой поезд на табло. Он стоял на дальней платформе. Длинный, серый состав, похожий на огромную гусеницу, готовую унести меня из моей жизни навсегда.
Я села на холодную скамейку на перроне, прижав к себе узелок. Он был единственным, что связывало меня с прошлым. Я развязала его и достала фотографию. Вот он, мой Валера, десятилетней давности. Щербатая улыбка, счастливые глаза. А рядом я, еще не такая седая, с морщинками только у глаз, от смеха. Господи, неужели мы когда-то были такими? Счастливыми?
Рядом со мной на скамейку присела женщина, вся увешанная сумками. Она громко вздохнула и начала жаловаться на жизнь, на мужа, на детей, которые не ценят. Я слушала ее вполуха, а сама думала о другом муже. О первом. О Диме. Отце Валеры.
Он пропал без вести тридцать пять лет назад. Ушел в геологическую экспедицию на Север и не вернулся. Вся их группа. Сначала мы ждали. Месяц, два, полгода. Я каждый день бегала на почту, вздрагивала от каждого звонка. Валера тогда был совсем крохой, ему и года не исполнилось. Потом пришла официальная бумага. Казенные слова: «…при исполнении служебного долга… пропали без вести… поиски результатов не дали…» И все. Мир рухнул. Мне было всего двадцать пять. На руках младенец, в душе – выжженная пустыня. Я помню тот день. Я сидела на полу в нашей маленькой комнатке и выла. Не плакала, а именно выла, как раненый зверь. Маленький Валера испугался, подполз ко мне и стал дергать за волосы, пытаясь привлечь внимание. И я поняла, что не имею права сдаваться. Ради него.
Я вырастила его одна. Работала на двух работах, недосыпала, недоедала, лишь бы у него все было. Лишь бы он не чувствовал себя сиротой. И он был хорошим мальчиком. Умным, ласковым. Он был моей единственной опорой, моим смыслом жизни. Я так гордилась им. Гордилась, когда он поступил в институт. Гордилась, когда устроился на хорошую работу. Я думала, что вырастила настоящего мужчину. Как же я ошибалась…
Поезд дернулся, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Пора. Я поднялась, ноги казались ватными. Нашла свой вагон. Проводница, молоденькая девушка с уставшим лицом, мельком взглянула на мой билет и молча пропустила внутрь.
Мое место было в самом конце вагона, у туалета. Верхняя полка. Конечно. Светочка позаботилась, чтобы мое путешествие было максимально «комфортным». В купе уже сидели трое мужчин. Они играли в карты и громко смеялись. Я молча поздоровалась и попыталась закинуть свой узелок наверх. Руки дрожали, силенок не хватало.
«Давайте, мамаша, помогу», – один из мужчин, крякнув, легко забросил мой скарб на полку. Я поблагодарила его и села на краешек нижней полки, ожидая, когда поезд тронется.
Колеса застучали, сначала медленно, нерешительно, потом все быстрее и быстрее. За окном поплыли огни вокзала, потом темные силуэты домов, а потом – сплошная черная стена ночи, изредка пронзаемая светом фонарей. Мой город, моя жизнь, все, что я знала и любила, оставалось позади. Я не плакала. Слезы кончились еще там, на лестничной клетке. Внутри была только звенящая, холодная пустота. Я закрыла глаза и попыталась представить, что меня ждет впереди. Обшарпанные стены общежития, безликая казенная еда, такие же, как я, одинокие старики, доживающие свой век. Конец. Не жизнь, а доживание.
За стенкой громко хлопнула дверь, и по коридору вагона зашагали уверенные, тяжелые шаги. Они приближались. Дверь нашего купе сдвинулась, и на пороге появился мужчина в форме начальника поезда. Высокий, седой, с прямой, как струна, спиной.
«Добрый вечер. Проверка билетов, пожалуйста», – сказал он ровным, хорошо поставленным голосом.
И в этот момент мое сердце остановилось. Я знала этот голос. Я слышала его в своих снах тридцать пять лет. Я шептала ему слова любви в пустоту. Я рассказывала ему о наших с Валеркой успехах, надеясь, что он откуда-то с небес меня слышит. Я подняла глаза. Морщины изрезали его лицо, волосы были белыми как лунь, но глаза… Эти серо-голубые глаза, с искорками смеха в уголках. Я их узнала бы из тысячи. Из миллиона.
Мир сузился до одной точки. До его лица. Мужчины протягивали ему билеты, он что-то отвечал им, но я не слышала слов. Я слышала только стук своего сердца, который отдавался в ушах, как похоронный набат. Он взял билеты у моих соседей и повернулся ко мне.
«Ваш билетик, пожалуйста».
Его взгляд скользнул по мне – старой, серой женщине в поношенном пальто, сжавшейся на краешке полки. И в этот момент его глаза расширились. Уверенность слетела с его лица, как маска. Рука с зажатыми билетами дрогнула. Он смотрел на меня так, будто увидел призрака.
«Аня?..» – это было не вопросом. Это был шепот, полный неверия и потрясения. Он произнес мое имя так, как никто не произносил его тридцать пять лет. С той самой, только ему присущей, мягкой хрипотцой.
Мои губы не слушались. Я смогла только выдохнуть в ответ: «Дима?..»
В купе повисла оглушительная тишина. Мужики перестали играть в карты и смотрели на нас, раскрыв рты. Проводница, стоявшая за спиной Димы, удивленно хлопала ресницами. А мы просто смотрели друг на друга, и тридцать пять лет разлуки, боли и одиночества рухнули между нами, разбившись на миллион осколков. Он не погиб. Он был жив. Все это время он был жив. И сейчас он стоял передо мной, начальник поезда, который увозил меня в ссылку. В голове билась одна-единственная мысль, такая дикая и нелепая, что я едва не рассмеялась в голос: мой сын выгнал меня из дома и посадил в поезд, которым управлял его отец, считавшийся мертвым. Это был не дурной сон. Это была моя жизнь.
«Выйдем», – коротко бросил он, и в его голосе снова появились стальные нотки начальника. Но я-то знала, что за ними скрывается. Растерянность. Шок. Он взял меня под локоть. Его прикосновение было таким знакомым, таким родным, что у меня подкосились ноги. Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на пол.
Он провел меня по качающемуся коридору вагона в свое служебное купе. Маленькая, аскетичная комнатка. Стол, стул, узкая полка для сна. Он усадил меня на диванчик, а сам остался стоять, прислонившись к двери, словно боясь подойти ближе. Мы молчали. Я не знала, что сказать. Какие слова могут перекрыть пропасть в тридцать пять лет? «Привет, как дела?» «Где ты был все это время?» Все казалось мелким, глупым, неуместным.
Он нарушил молчание первым.
«Я думал, ты… я думал, что никогда тебя больше не увижу», – его голос дрогнул.
«А я думала, что ты погиб, – прошептала я. – Нам прислали извещение. Пропал без вести».
Он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам. Жест был таким знакомым, что сердце снова сжалось. Он всегда так делал, когда волновался.
«Наша группа попала под лавину. Страшное дело было. Меня отбросило, засыпало снегом. Я не знаю, сколько я там пролежал. Очнулся уже в землянке у охотников-эвенков. Голова раскалывалась, я ничего не помнил. Ни своего имени, ни откуда я. Ничего. Полная пустота. Контузия, амнезия, как потом врачи сказали».
Он говорил, а я слушала, боясь пошевелиться. Каждое его слово было одновременно и ножом, и бальзамом для моей души.
«Я прожил у них почти два года. Они меня выходили, научили всему заново. Я был для них просто «Найденыш». Потом потихоньку память стала возвращаться. Вспышками, обрывками. Твое лицо… детская кроватка… запах пирогов… Я понял, что у меня где-то есть дом, семья. Я ушел от них, добрался до ближайшего поселка, а оттуда – в город. Документов нет, кто я, что я – доказать не могу. Проверки, запросы… это тянулось еще несколько лет. Когда я наконец восстановил личность и смог сделать запрос о тебе, мне пришел официальный ответ. Что ты, Анна Викторовна, через три года после моего исчезновения снова вышла замуж. Что у тебя новая семья. Новый муж».
Он замолчал и посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что мне захотелось обнять его, как маленького.
«Я… да, я выходила замуж, – призналась я. – Прожила с ним пять лет. Это была ошибка. Валерке нужен был отец, а мне – хоть какая-то опора. Не сложилось. Он был хорошим человеком, но я не могла его полюбить. Я все время сравнивала его с тобой. Мы развелись двадцать пять лет назад. Я больше никого не искала. Жила только ради сына».
«А я… я не посмел вернуться, – тихо сказал Дима. – Я представил, что ты счастлива, что у тебя все хорошо. А тут явлюсь я, как снег на голову. Кому я был нужен? Призрак из прошлого. Решил не ломать тебе жизнь. Устроился на железную дорогу, так и мотаюсь по стране всю жизнь. От себя бегаю, наверное».
Он подошел к столу, открыл ящик и достал старый, потертый бумажник. Развернул его и протянул мне. В прозрачном окошке, затертая до дыр по сгибам, лежала крошечная фотография. Я, молодая, смеющаяся, держу на руках годовалого Валерку. Та самая фотография, которую я дала ему с собой в ту последнюю экспедицию.
«Это все, что у меня осталось от той жизни», – сказал он.
И тут я не выдержала. Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули из глаз. Я плакала не от горя, а от какого-то странного, горького счастья. От того, что он не забыл. Все эти годы он носил меня с собой. У самого сердца.
«А ты… ты почему в этом поезде? – спросил он, когда я немного успокоилась. – Куда ты едешь, Аня? Одна, с таким узелком…»
И я рассказала. Все. Про Свету, про то, как медленно и планомерно меня выживали из собственного дома. Про сегодняшний день. Про холодные глаза сына и его слова: «Твой поезд через час, прощай». Когда я закончила, Дима молчал. Его лицо окаменело, а в серо-голубых глазах зажегся холодный огонь. Такой я его никогда не видела.
«Значит, наш сын, – он произнес это слово с горечью, – выгнал тебя из дома. Из нашего дома. И отправил в никуда. На верхней полке у туалета».
Он резко развернулся и вышел из купе. Я слышала, как он отдает какие-то распоряжения проводнице. Через пару минут она вошла ко мне с чашкой горячего чая и тарелкой с печеньем.
«Располагайтесь, Анна Викторовна, – сказала она непривычно ласковым голосом. – Дмитрий Петрович сказал, чтобы вас никто не беспокоил. Это ваше купе до конца поездки».
Я осталась одна. Я пила горячий сладкий чай и смотрела в темное окно, где проносилась ночная Россия. А в голове все никак не укладывалось. Моя жизнь, которая час назад казалась законченной, рухнувшей, вдруг сделала такой немыслимый вираж, какой и в кино не придумают. Я нашла того, кого оплакивала тридцать пять лет. Но какой ценой? Ценой предательства собственного сына.
Вскоре вернулся Дима. Он сел напротив.
«Я позвонил на станцию «Тихая», – сказал он ровным голосом. – Узнал про это общежитие. Это не просто общежитие, Аня. Это, по сути, дом престарелых для бывших работников комбината. С очень плохой репутацией. Он хотел не просто избавиться от тебя. Он хотел от тебя избавиться навсегда».
От его слов по спине пробежал холодок. Значит, Валера знал. Все прекрасно знал. И сознательно отправлял меня умирать в эту дыру.
«Но это еще не все, – продолжил Дима, и его голос стал еще жестче. – Когда ты рассказала про квартиру… я кое-что вспомнил. Эта квартира, Аня, она ведь не твоя и не его. Она была служебной, от моего НИИ. Когда я пропал, ее оставили тебе с сыном. Но по документам, так как я не был признан погибшим, а лишь «пропавшим без вести», она до сих пор числится за мной. Он не сможет ее продать. Никогда».
Меня накрыла вторая волна шока. Получается, все эти годы мы жили в квартире, которая юридически принадлежала моему «погибшему» мужу. И Валера со своей Светочкой, выгоняя меня, даже не удосужились проверить документы. Они были так уверены в своей безнаказанности, в моей беспомощности, что совершили фатальную ошибку.
Дима смотрел на меня, и в его глазах я видела не только гнев, но и решимость.
«Этот поезд идет до Владивостока, – сказал он. – А потом обратно, в Москву. Ты поедешь со мной. Туда и обратно. А когда мы вернемся… мы вернемся вместе. В нашу квартиру. И я хочу посмотреть в глаза нашему сыну. Я очень хочу».
Всю дорогу до Владивостока мы разговаривали. Мы вспоминали нашу короткую, но такую счастливую жизнь. Он рассказывал о Севере, о людях, которые его спасли, о своей одинокой жизни на колесах. А я рассказывала ему о Валерке. Каким он был в детстве, как учился, о его маленьких победах и больших надеждах. Мы словно пытались склеить разбитую чашу нашей общей судьбы, заполняя тридцатипятилетнюю пропасть словами. Это было больно и сладко одновременно. Я смотрела на этого седого, уставшего мужчину и видела в нем своего молодого, полного жизни Диму. А он, наверное, смотрел на меня, старуху с узелком, и видел ту самую молодую хохотушку Аню, которую он когда-то любил.
Поезд мчался на восток, а мне казалось, что время повернуло вспять. Я больше не чувствовала себя выброшенной на обочину жизни. Рядом со мной был человек, который был моим началом. И, может быть, он станет моим новым продолжением. Страх перед будущим ушел. На его место пришла странная, звенящая уверенность. Я больше не одна.
Когда поезд, совершив свой долгий путь, снова подкатывал к перрону московского вокзала, мое сердце колотилось, как бешеное. Мы с Димой вышли из вагона вместе. Он нес мой узелок. Мы взяли такси и поехали по знакомым, до боли родным улицам. Вот наш двор. Вот наши окна на третьем этаже. В них горел свет. Они были дома.
Мы поднялись по лестнице. Дима нажал на звонок. Долго никто не открывал. Потом за дверью послышались шаги, и недовольный голос Светланы спросил: «Кто там?»
«Откройте», – коротко и властно сказал Дима.
Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Света. Увидев меня, она скривила губы в презрительной усмешке.
«Вы что-то забыли? Мы же вроде попрощались».
«Мы – да. А вот я пришел поздороваться», – сказал Дима, делая шаг вперед и отстраняя меня за спину.
Светлана уставилась на него. Ее лицо медленно вытягивалось, глаза наполнялись ужасом и непониманием.
«Вы… кто?» – пролепетала она.
Из комнаты вышел Валера. «Свет, кто там еще?» – спросил он раздраженно и замер, увидев нас. Его взгляд метнулся от меня к Диме, и я увидела, как с его лица сползает вся его напускная уверенность. Он узнал. По фотографиям, по моим рассказам. Он узнал своего отца.
«Здравствуй, сын», – тихо, но отчетливо сказал Дима.
Мы вошли в квартиру. В нашу квартиру. Я села на стул в коридоре, а Дима остался стоять в центре, хозяин, вернувшийся в свой дом. Валера и Света смотрели на него, как на привидение. Тишина была такой плотной, что ее, казалось, можно было потрогать руками.
«Я не буду спрашивать, почему вы выгнали мать, – начал Дима, и его голос гремел в этой тишине. – Я хочу спросить другое. Вы действительно думали, что сможете продать мою квартиру?»
Он выложил на тумбочку свои документы. Паспорт, восстановленное удостоверение сотрудника НИИ, бумаги на квартиру. Валера смотрел на них, и его лицо становилось белее стены. Он все понял. Их план рухнул в одночасье. Вся их хорошо продуманная схема, в которой не было места для меня, разбилась о человека, которого они считали пылью истории.
Я смотрела на своего сына. На его поникшие плечи, на испуганные глаза, на дрожащие губы. И я не чувствовала ни злорадства, ни желания мстить. Я чувствовала только горечь. Горькую жалость к этому слабому, запутавшемуся человеку, который в погоне за призрачным «пространством» и комфортом потерял самое главное – свою душу. Он променял мать на квадратные метры, которых у него никогда и не было.
«Собирайте вещи», – сказал Дима так же ровно, как когда-то Валера говорил мне. – «Ваш поезд через час. Билеты купите себе сами».
Мне больше нечего было делать в этой квартире, пропитанной предательством. Мой дом теперь был не здесь. Мой дом был там, где человек, который пронес мою фотографию через тридцать пять лет ада. Мы с Димой развернулись и молча вышли. На улице светило холодное солнце. Я вдохнула полной грудью морозный воздух. Впервые за долгое время он не казался мне враждебным. Он пах свободой. Мы шли по улице, не держась за руки, но я чувствовала его плечо рядом. И этого было достаточно. Я не знала, что нас ждет впереди, как мы будем жить дальше, старики, нашедшие друг друга на руинах прошлого. Но я знала одно: поезд, который должен был стать концом моей истории, оказался ее началом.