Запах дешевого вишневого освежителя, смешанный с едкой химией для бесконтактной мойки, въелся, кажется, в самую мою душу. Он преследовал меня повсюду: в тесной съемной комнатке на окраине города, в редких поездках на дребезжащем автобусе, даже во сне. Я чувствовала его на волосах, на коже, на старенькой куртке, которая уже не сходилась на моем огромном, восьмимесячном животе. Иногда мне казалось, что мой будущий ребенок родится, и его первый вздох будет пахнуть именно так – вишней и автошампунем. Я работала на автомойке. Это было единственное место, куда меня взяли без вопросов, без трудовой книжки и с животом, который, казалось, жил своей собственной, отдельной от меня жизнью. Хозяин мойки, хмурый, но в глубине души незлой Семеныч, только посмотрел на меня тяжелым взглядом, покачал головой и сказал: «Справишься? Работа не для барышень. Спину ломит, руки вечно в воде». Я тогда отчаянно кивнула, готовая на все. Справлюсь. А какой у меня был выбор? Вадим, отец моего ребенка, человек, которому я отдала три года своей жизни, просто испарился. В один прекрасный день он собрал свои вещи, пока я была на приеме у врача, и ушел. Оставил короткую записку на кухонном столе: «Прости. Я не готов. Так будет лучше для всех». Лучше для всех. Я до сих пор перечитывала эти слова в своей голове, и каждый раз они звучали все более фальшиво и жестоко. Сначала я не верила. Думала, испугался, вернется. Звонила, писала. Его номер скоро стал недоступен, а в социальных сетях он меня заблокировал. Его друзья неловко отводили глаза и что-то мычали про командировку. А потом до меня дошли слухи. У него другая. Не просто другая, а новая жизнь. Блестящая, успешная, как обложка глянцевого журнала. Такая, в которой не было места для меня и нашего будущего малыша. И вот я здесь. Каждый день с восьми утра до восьми вечера. Мои руки, когда-то с аккуратным маникюром, который так нравился Вадиму, превратились в красные, огрубевшие лапы с вечно обломанными ногтями. Спина ныла тупой, непрекращающейся болью. Малыш внутри толкался так сильно, будто протестовал против гула аппаратов высокого давления и постоянной сырости. Но я терпела. Терпела, потому что каждый вымытый капот, каждый протертый до блеска салон – это деньги. Деньги на аренду комнаты, на еду, на крошечные распашонки и чепчики, которые я покупала на рынке по выходным, выбирая самые дешевые. Я смотрела на дорогие машины, заезжавшие в наш бокс, как на инопланетные корабли. Блестящие, пахнущие кожей и дорогим парфюмом, они были из другого мира. Мира, где люди не считают копейки до зарплаты, где ужин – это поход в ресторан, а не гречка с сосиской. Я терла их бока мягкой губкой, смывала грязь мощной струей воды и чувствовала горькую иронию. Я делала их мир чище, оставаясь по уши в своей собственной грязи – грязи бедности, одиночества и предательства. В тот день лил дождь. Мелкий, противный, осенний дождь, который превращал асфальт вокруг мойки в грязное месиво. Холод пробирал до костей. Я как раз заканчивала с очередным черным внедорожником, когда в ворота бокса медленно вплыл ослепительно-белый кабриолет. Даже под слоем уличной пыли и дождевых капель он выглядел вызывающе роскошно. Машина остановилась, и из нее вышла женщина. Высокая, стройная, в элегантном бежевом пальто, которое наверняка стоило больше, чем я зарабатывала за полгода. Ее светлые волосы были уложены в идеальную прическу, на лице – безупречный макияж. Она брезгливо оглядела наш убогий бокс, поморщилась и бросила мне, как собаке: «Полный комплекс. И чтобы салон блестел. Я подожду в кафе напротив». Она не посмотрела на мой живот, не посмотрела мне в глаза. Я была для нее просто частью обстановки, функцией. Я молча кивнула, взяла ведро и тряпку. Просто еще одна машина. Просто еще один день. Я тогда и представить не могла, что этот белый кабриолет, этот ослепительный символ чужого богатства, станет тем самым ковчегом, который вынесет меня из потопа моего отчаяния, но перед этим – перевернет мою жизнь с ног на голову. Я смотрела ей вслед, как она, элегантно перепрыгивая через лужи на своих тонких каблуках, скрылась за дверью кофейни. Внутри что-то неприятно кольнуло. Это была не просто зависть. Это было чувство какой-то глубокой, вселенской несправедливости. Вот она, живет в мире дорогих пальто и белых кабриолетов. А вот я, в своей мокрой куртке, с ломотой в пояснице, считаю дни до родов и боюсь, что не смогу купить даже нормальную коляску. Я глубоко вздохнула, отгоняя эти мысли. Нельзя раскисать. Работать надо. Семеныч не любит простоя.
Я начала с кузова. Струя воды под давлением сбивала комья грязи, и под ними проступал жемчужный блеск дорогой краски. Я работала на автомате, отточенными за месяцы движениями. Вода, пена, снова вода, сушка. Руки делали свое дело, а голова была занята другим. Я думала о Вадиме. Воспоминания нахлынули с новой силой, как это часто бывало в последнее время. Вот мы гуляем по парку, и он дарит мне дурацкий букет из кленовых листьев. Вот он, смеясь, учит меня готовить свой фирменный плов. А вот его глаза, серьезные и нежные, когда я показала ему тест с двумя полосками. «Мы будем самой лучшей семьей, слышишь? Самой счастливой», – шептал он, целуя мой еще плоский живот. Куда все это делось? Как человек может так измениться? Как любовь, казавшаяся такой настоящей, могла испариться без следа, оставив после себя только эту выжженную пустыню в душе и записку на столе? Закончив с кузовом, я перешла к салону. Открыла дверь и замерла. В нос ударил знакомый запах. Терпкий, немного древесный, с нотками цитруса. Это был его любимый автомобильный ароматизатор. Вадим покупал его всегда в одном и том же маленьком магазинчике и говорил, что только этот запах помогает ему сосредоточиться за рулем. Мое сердце пропустило удар. «Успокойся, Аня, – сказала я себе. – Это просто совпадение. Глупое совпадение. Тысячи людей могут пользоваться таким же». Я заставила себя взять пылесос и начать чистку ковриков. Но тревога уже поселилась внутри, как холодный скользкий червяк. Я работала медленнее обычного, сама не понимая почему. Мне казалось, что я ищу что-то. Какой-то знак, подтверждение своей догадке, какой бы безумной она ни была. Я протерла приборную панель. Идеально чистая, ни пылинки. На пассажирском сиденье лежала пара дорогих солнечных очков и журнал о моде. Обычные вещи. Ничего подозрительного. Но я не могла избавиться от ощущения, что что-то не так. Что-то в этой машине было чужеродным, неправильным. И до боли знакомым. Мой взгляд скользнул к подстаканнику. Там стоял почти пустой бумажный стаканчик из-под кофе. Из той самой кофейни, где мы с Вадимом любили сидеть по вечерам. На стаканчике его рукой было коряво нарисовано смешное солнышко. Он всегда так делал, когда был в хорошем настроении. Рисовал на салфетках, на чеках, на стаканчиках. Это была его привычка. Меня начало трясти. Нет. Нет, это уже слишком. Это не может быть совпадением. Ароматизатор, кофейня, рисунок… Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на теплую куртку. Дыхание перехватило. Я оперлась рукой о сиденье, чтобы не упасть. Малыш внутри ощутимо пнул меня, будто тоже чувствовал мою панику. «Соберись, – прошептала я. – Ты просто себя накручиваешь. Ты устала, вот и мерещится всякое». Я решила поскорее закончить и забыть об этом. Нужно было протереть перчаточный ящик. Я машинально нажала на кнопку. Дверца плавно откинулась вниз. Внутри был идеальный порядок. Страховка, инструкция к машине, влажные салфетки. И… маленькая плюшевая игрушка. Крошечный енот с большими глазами. Точно такого же енота я купила для нашей детской. Первую игрушку для нашего сына. Я помню, как показывала ее Вадиму, а он смеялся и говорил, что у енота такой же хитрый взгляд, как у него. Этот енот лежал у меня дома, в коробке с детскими вещами. Так откуда здесь взялся его точный близнец? Или… или это был не близнец? Меня охватил ужас. Я вспомнила, что за неделю до своего ухода Вадим просил у меня эту игрушку. Сказал, что хочет отвезти ее к себе на работу, поставить на стол. Чтобы смотреть и думать о нас. Я, дура, растрогалась и отдала. А он… Он, видимо, сразу отвез ее другой. Подарил ей. Как трофей. Как символ своего предательства. Руки задрожали так сильно, что я едва могла удержать тряпку. В глазах потемнело. Боль в спине стала острой, режущей. Я прислонилась лбом к холодному рулю, пытаясь отдышаться. Воздуха не хватало. В голове билась только одна мысль: «Это ее машина. Это машина той, к которой он ушел». А значит, и он где-то рядом. Может, он сидит сейчас в том кафе напротив. Пьет кофе с этой женщиной. Смеется. А я здесь, в нескольких метрах от них, мою ее машину, ношу под сердцем его ребенка и задыхаюсь от боли и унижения. Я не знала, что делать. Сбежать? Уйти прямо сейчас, бросив все? Но куда я пойду? И как я объясню это Семенычу? Доделать работу? Но как я могу прикасаться к этому салону, к этим вещам, зная, что все они – часть его новой, счастливой жизни. Жизни, построенной на моих руинах. Я заставила себя выпрямиться. Я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. На меня смотрела измученная девушка с бледным лицом и огромными, полными отчаяния глазами. И в этот момент во мне что-то переключилось. Хватит. Хватит быть жертвой. Хватит плакать и жалеть себя. Я должна знать правду. Всю, до конца. Какой бы горькой она ни была. Я снова заглянула в перчаточный ящик. Помимо енота, там лежала синяя папка с документами. Мои пальцы сами, против моей воли, потянулись к ней. Я знала, что не имею права. Что это чужие вещи. Но остановиться уже не могла. Это было сильнее меня. Это было инстинктивное желание хирурга вскрыть нарыв, чтобы выпустить гной.
Я вытащила синюю папку. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая меня своим стуком. Пальцы не слушались, дрожали, как осенние листья на ветру. Я открыла ее. Сверху лежал договор купли-продажи на этот самый автомобиль. Покупатель – Кристина Игоревна Вольская. Красивое имя. Аристократическое. Не то что мое, простое – Аня. Я пролистала дальше. Страховка, какие-то чеки из автосалона. А потом я увидела то, что заставило весь мир вокруг меня остановиться. Под кипой бумаг лежал сложенный вчетверо листок. Я узнала его. Это был снимок с моего второго УЗИ. Тот самый, где уже можно было разглядеть крошечный профиль, ручки, ножки. Тот самый снимок, который я отдала Вадиму со словами: «Смотри, это наш малыш». Он тогда прижал его к сердцу, его глаза блестели. «Я буду носить его с собой всегда», – сказал он. Он не соврал. Он носил. Только показывал, видимо, уже не мне, а ей. Я развернула снимок. На обратной стороне, где я своим почерком написала дату и срок, было что-то приписано другим почерком. Раздраженным, женским. «Что это? Ты обещал, что с прошлым покончено!!!» Три восклицательных знака, вдавленные в бумагу с такой силой, что почти прорвали ее. Так вот оно что. Он не просто ушел. Он врал и ей. Таскал с собой снимок нашего ребенка, может, в минуты слабости, а может, как какой-то извращенный сувенир из прошлой жизни. А она нашла. И устроила скандал. И, видимо, после этого скандала он и оказался здесь, в ее машине. Забытый или выброшенный, как ненужная улика. Я смотрела на это маленькое черно-белое изображение, на это доказательство существования моего еще не рожденного ребенка, которое валялось в бардачке чужой женщины, и чувствовала, как внутри меня все умирает. Последняя надежда, последний крошечный уголек веры в то, что в Вадиме осталось хоть что-то человеческое, – все превратилось в пепел. А потом я увидела то, что стало последним гвоздем в крышку гроба моей прошлой жизни. Под снимком лежал еще один документ. Выписка из банка. Одобренный кредит на огромную сумму. Совместный кредит на имя Вадима и той самой Кристины Игоревны. Назначение платежа: «Первоначальный взнос за загородный дом в коттеджном поселке «Солнечная долина». Солнечная долина. Именно так называлось место, где мы с Вадимом мечтали купить маленький домик. Он показывал мне буклеты, мы часами обсуждали планировку, выбирали цвет стен для детской. Он говорил, что копит деньги, что у него есть «один бизнес-проект», который вот-вот выстрелит. Оказывается, его «бизнес-проект» носил имя Кристина. А деньги… Деньги! Меня как током ударило. Я вспомнила, как мои родители, простые пенсионеры, продали старую дедовскую дачу, чтобы дать ему в долг на «развитие бизнеса». Немалую сумму. Он клялся, что вернет все через полгода, с процентами. И исчез. Исчез вместе с их деньгами. Так вот куда они пошли. На первоначальный взнос. На его новую жизнь с другой женщиной в доме нашей мечты. В этот момент дверь кофейни напротив распахнулась. К машине быстрой походкой направлялась та самая Кристина. За ней, с двумя стаканчиками кофе в руках, шел он. Вадим. Мой Вадим. Он смеялся, что-то говорил ей, и даже с такого расстояния я видела, как он счастлив. Он не видел меня, я была скрыта внутри машины. Я сидела, зажав в руках снимок УЗИ и выписку из банка, и просто смотрела, как приближается мое прошлое. Приближается, чтобы столкнуться с моим настоящим в самом уродливом виде, какой только можно было вообразить. Он подошел к машине, все еще смеясь. Открыл пассажирскую дверь, чтобы пропустить ее. И тут их взгляды упали на меня. Вадим замер на полуслове. Улыбка сползла с его лица, как тающий снег. Он побледнел, его глаза расширились от ужаса. Он узнал меня. В его взгляде я прочла все: шок, страх, панику. Кристина посмотрела на него, потом на меня, на мой огромный живот, на бумаги в моих руках. Ее красивое лицо исказилось гримасой непонимания, а затем – холодной ярости. «Вадим, что здесь происходит? – ее голос звенел, как натянутая струна. – Кто это?» Я медленно, как во сне, вышла из машины. Встала перед ними. Дождь усилился, его холодные капли стекали по моему лицу, смешиваясь со слезами, которые я уже не могла сдержать. Я подняла руку, в которой был зажат снимок УЗИ. «Я та, чей ребенок здесь изображен, – мой голос был хриплым и чужим. – Я та, у чьих родителей ты украл деньги на свой «бизнес-проект». Я та, кого ты променял вот на это». Я обвела рукой ее блестящую машину, ее дорогое пальто. Вадим молчал. Он просто стоял, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Он не мог выдавить из себя ни слова.
Кристина переводила взгляд с меня на Вадима, и на ее лице медленно проступало осознание. Это было похоже на то, как на фотографии в темной комнате проявляется изображение: сначала неясные пятна, потом контуры, а затем – вся уродливая правда. «Деньги… – прошептала она. – Так вот на что тебе были нужны деньги моих родителей. Ты говорил, у тебя проблемы… Ты говорил, что твоя семья…» Она не договорила. Она посмотрела на мой живот, потом снова на Вадима, и в ее глазах я увидела не сочувствие ко мне, а ледяную ярость обманутой женщины. Унижение, которое она испытывала, было почти осязаемым. Ее обвели вокруг пальца. Ее использовали. Так же, как и меня. Только цена ее унижения была выражена в шестизначной сумме. «Так это и есть твое «трудное прошлое»? – выплюнула она в лицо Вадиму. – Беременная бывшая, работающая на автомойке? Ты просто жалок!» Вадим наконец обрел дар речи. Но лучше бы он молчал. «Кристина, подожди, это не то, что ты думаешь! Она все врет! Она преследует меня! Она сумасшедшая!» – залепетал он, делая шаг ко мне. – «Аня, уходи отсюда! Что ты здесь делаешь? Я же просил тебя не лезть в мою жизнь!» В этот момент из бокса вышел Семеныч. Он, видимо, услышал крики и решил проверить, в чем дело. Увидел меня, заплаканную, под дождем, увидел эту парочку и все понял без слов. Он молча подошел, встал рядом со мной и положил свою тяжелую, пропахшую бензином руку мне на плечо. «Проблемы? – его низкий голос пророкотал, как двигатель старого грузовика. – У этой девушки сейчас будут проблемы, если вы не уберетесь отсюда. Оба. Машину свою забирайте и валите. Деньги в кассу занесете». Его спокойная, основательная угроза подействовала на Вадима отрезвляюще. Он осекся. Кристина же смерила меня презрительным взглядом с ног до головы, бросила ключи на сиденье машины и ледяным тоном сказала Вадиму: «Разбирайся с этим сам. И чтобы духу твоего в моем доме не было. Мой отец с тобой свяжется». Она развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь, под проливной дождь, не обращая внимания на лужи и летящие из-под колес брызги. Ее идеальная укладка намокла, дорогое пальто было забрызгано грязью. Ее блестящий мир дал трещину. Вадим остался один. Растерянный, жалкий, мокрый. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не раскаяние, а только злость. Злость на то, что его поймали. Что я разрушила его так хорошо продуманный план. «Ты довольна? – прошипел он. – Ты все испортила! Все!» Я молча смотрела на него. И впервые за все эти месяцы не чувствовала боли. Только пустоту. И какое-то странное, холодное облегчение. Словно с моих плеч сняли неподъемный груз. Человек, которого я любила, умер. А это… это был кто-то другой. Чужой, мелкий, лживый. Я развернулась и пошла к подсобке, чувствуя на спине твердую руку Семеныча. Я больше не оглядывалась. Мне было все равно, уехал Вадим или остался стоять под дождем. Моя история с ним была окончена. Окончена здесь, на этой грязной автомойке, среди запахов химии и сырого асфальта.
Прошло полгода. За окном была ранняя весна. Солнечные лучи пробивались сквозь чисто вымытое стекло и играли на светлых обоях маленькой, но очень уютной комнаты. В воздухе пахло не вишневым освежителем, а молоком и детской присыпкой. На моих руках спала крошечная девочка, моя Машенька. Я смотрела на ее личико, на пушистые реснички, на то, как она смешно морщит носик во сне, и чувствовала такое всепоглощающее счастье, что, казалось, оно не помещается в груди. После того дня на мойке я больше никогда не видела Вадима. Семеныч выгнал его и велел больше не появляться. Он же и помог мне. Оказалось, что за его хмурой внешностью скрывалось доброе и отзывчивое сердце. Он дал мне расчет, добавив сверху приличную сумму «на первое время», помог найти эту квартиру и договорился со своей знакомой, чтобы она сдала ее мне подешевле. «Держись, дочка, – сказал он мне тогда, неловко трепля по плечу. – У тебя скоро новая жизнь начнется, самая главная. А такие, как он… они как дорожная грязь. Смыл и забыл». И я смыла. Первое время было тяжело, не скрою. Но рождение Маши все изменило. Она заполнила собой всю пустоту. Вся моя боль, все обиды просто растворились в огромной любви к этому маленькому существу. Иногда я думала о той истории. Через общих знакомых до меня дошли слухи, что отец Кристины – человек серьезный, с положением. Он не просто выгнал Вадима. Он сделал так, что тот не только вернул все деньги до копейки – и ее семье, и моим родителям, – но и потерял свою престижную работу и репутацию. Ему пришлось уехать из города. Куда, мне было неинтересно. Он перестал для меня существовать. Я сидела в кресле, качала свою дочку и смотрела в окно. Там, на ветке просыпающейся яблони, сидели две синицы и о чем-то оживленно щебетали. Мир жил. Жизнь продолжалась. И моя жизнь тоже. Да, она была не похожа на сказку. У меня не было белого кабриолета и дома в «Солнечной долине». Но у меня было нечто гораздо большее. У меня была моя Маша. Моя любовь. Мое будущее. Я наклонилась и поцеловала ее теплую макушку. Она сладко причмокнула во сне и улыбнулась. И я поняла, что я самая богатая женщина на свете. Та грязь, через которую мне пришлось пройти, очистила меня, сделала сильнее. Я выстояла. И теперь я точно знала, что справлюсь со всем. Ради нее. Ради нас.