Я до сих пор помню запах того дома – смесь лимонного полироля, старого дерева и какой-то едва уловимой, щемящей тоски, будто сам воздух в нем скучал по кому-то. Этот запах въелся в мою одежду, в кожу, в волосы. Я приходила домой, в нашу крохотную «двушку» на окраине, и муж Максим, морща нос, говорил: «Опять пахнешь чужим богатством». А его мать, Тамара Ивановна, моя свекровь, поджимала губы и с укором добавляла: «Не богатством, а трудом. Пусть ценит, что работа есть, не на шее у нас сидит». Я молчала. Что я могла ответить? Что эта работа высасывала из меня все соки, унижала до глубины души, но я терпела? Терпела, потому что с самого детства, с казенных стен детского дома, я мечтала только об одном – о семье. Максим, с его нелепыми шутками и мягкой улыбкой, показался мне спасением. А его мать, властная и строгая, – ну, наверное, все матери такие. Я не знала, у меня своей никогда не было. Я была готова на все, чтобы сохранить этот хрупкий мирок, который я считала своим домом.
Все началось полгода назад. Мы тогда только поженились. Денег не хватало катастрофически. Максим работал консультантом в магазине техники, я пыталась устроиться то швеей, то продавцом, но без опыта и образования везде предлагали копейки. И вот однажды вечером Тамара Ивановна вошла в нашу комнату без стука, как всегда, и с торжественным видом объявила: «Анечка, я нашла тебе подработку. Просто золотое дно». Я встрепенулась. Неужели что-то приличное? «Моя старинная приятельница, очень состоятельная дама, уезжает надолго за границу. У нее огромный дом за городом. Нужно просто поддерживать в нем порядок. Два-три раза в неделю приезжать, пыль протереть, полы помыть, цветы полить. Платить будет щедро». Мое сердце забилось от радости. Дом за городом! Это звучало почти сказочно. «Конечно, Тамара Ивановна! Спасибо вам огромное!» – выдохнула я. Она снисходительно кивнула: «Не за что. Своим надо помогать. Завтра с утра поедем, я тебе все покажу. Хозяйка уже улетела, оставила мне ключи и полные инструкции». Максим тогда обнял меня и прошептал: «Видишь, а ты говорила, что мама меня не любит. Она о нас заботится». И я, глупая, поверила.
На следующее утро мы приехали. Я никогда в жизни не видела таких домов. Огромный, из светлого кирпича, с высокими окнами, окруженный идеальным газоном и сосновым бором. Внутри было еще поразительнее. Мраморный пол в холле, на котором мои шаги гулко отдавались в тишине. Лестница из темного дерева, изгибавшаяся, как застывшая змея. Картины в тяжелых рамах, фарфоровые статуэтки на каминной полке, библиотека с тысячами книг в кожаных переплетах. Дом был роскошным, но каким-то нежилым. Словно декорация. «Ну, вот твой фронт работ, – деловито сказала свекровь, вручая мне связку ключей. – Вот тут химия, вот тряпки, пылесос в кладовке. Начнем с гостиной. И смотри, ничего не трогай лишнего. Вещи дорогие, хозяйка очень щепетильная». И я начала. Я драила полы, натирала до блеска зеркала, стирала пыль с бесчисленных безделушек. Тамара Ивановна ходила за мной по пятам, как надсмотрщик, тыкая пальцем в каждый пропущенный уголок. «Тут пыль! А это что за разводы? Ты что, никогда полы не мыла?» К вечеру у меня отваливалась спина и гудели руки, но я чувствовала странное удовлетворение. Я справлялась. Я приносила пользу. Деньги, которые она мне выдала в конце недели, были действительно хорошими. Я смогла купить Максиму новую рубашку, а себе – скромные туфли. Я чувствовала себя почти счастливой. Но это было только начало.
Постепенно «два-три раза в неделю» превратились в «почти каждый день». Тамара Ивановна находила все новые и новые задачи. «Нужно перебрать всю посуду в серванте. Каждую чашечку вымыть и натереть». «В саду сорняки полезли, хозяйка расстроится. Иди прополи». «Окна грязные, все двести штук надо вымыть, и с той стороны тоже». Максим пытался возражать: «Мам, ну это уже перебор, она же не прислуга». Но свекровь тут же обрушивалась на него с упреками: «Ах, ты уже жену защищаешь! А кто вас кормит? Кто о вас думает? Деньги не пахнут! Пусть работает, не развалится». И Максим сникал. А я молча брала ведро и шла работать. Мне было стыдно жаловаться. Стыдно признаться даже самой себе, что моя мечта о семье обернулась кабалой, где я – бесправная рабочая сила. Я стала замечать странности. Для «просто приятельницы» Тамара Ивановна знала этот дом слишком хорошо. Она безошибочно ориентировалась в нем, даже в темноте. «Тамара Ивановна, а где здесь запасные лампочки?» – спросила я как-то. «В верхнем ящике комода в коридоре второго этажа, за синей папкой», – не задумываясь, ответила она. Иногда она поправляла меня: «Эту вазу не ставь сюда, она всегда вот здесь стояла, у окна». Откуда ей это было известно, если хозяйка уехала давно, а она сама, по ее словам, бывала тут всего пару раз? Я спрашивала, но она отмахивалась: «Мне все рассказали. У меня память хорошая, не то что у некоторых». Но сомнения, как маленькие назойливые мушки, уже начали роиться у меня в голове.
Однажды я убиралась в библиотеке. Это была моя любимая комната. Там пахло старой бумагой и кожей, и сквозь высокое окно лился мягкий свет. Я протирала пыль на верхних полках, встав на стремянку, и случайно задела толстый том в бордовом переплете. Он упал на пол, и из него выскользнула старая, пожелтевшая фотография. На ней была молодая женщина, очень красивая, с огромными печальными глазами, а на руках она держала маленькую девочку, завернутую в кружевное одеяльце. Девочка смеялась, и на ее крошечном лобике была видна царапина, точно такая же, как у меня – я в детстве упала с качелей, и с тех пор остался тонкий белый шрам. У меня перехватило дыхание. Я смотрела на это фото, и что-то внутри меня отзывалось тупой, ноющей болью. Какое-то забытое чувство. Я быстро спрятала карточку в карман фартука. В этот момент в комнату вошла Тамара Ивановна. «Ты чего застыла? Работы непочатый край!» – рявкнула она. Я вздрогнула и чуть не упала со стремянки. Весь день ее лицо казалось мне подозрительным, а ее взгляд – колючим и злым. Она будто чувствовала, что я что-то нашла, что-то узнала.
Напряжение росло с каждым днем. Я стала замечать мелочи. В одной из шкатулок на туалетном столике я нашла детскую соску. Старую, потрескавшуюся. Зачем богатой, бездетной женщине хранить ее? В кладовке, за старыми чемоданами, я наткнулась на коробку с детскими вещами: крошечные ползунки, чепчики, пинетки. Все было аккуратно сложено, пересыпано нафталином. Я достала один чепчик, расшитый бисером, и прижала к лицу. Он пах пылью и чем-то неуловимо родным. Я заплакала, сама не зная почему. Мне казалось, что я прикасаюсь к собственному, украденному у меня детству. Вечером я попыталась поговорить с Максимом. «Макс, там странные вещи происходят. Мне кажется, твоя мама что-то скрывает. Она ведет себя в этом доме, как хозяйка. И я нашла детские вещи…» Он отмахнулся, не отрываясь от телефона. «Ань, ну перестань. Ты себя накручиваешь. Ну, может, это вещи ее племянников каких-то. Мама просто ответственная, вот и все. Не придумывай». Его равнодушие ранило сильнее, чем крики свекрови. Я поняла, что я одна. Совершенно одна в своих подозрениях.
Был еще один эпизод, который заставил меня похолодеть. Я убирала в кабинете на первом этаже. Тамара Ивановна строго-настрого запретила мне трогать что-либо на письменном столе. «Там важные документы хозяйки, не лезь!» – приказала она. Но когда я протирала пол, я случайно задела ногой провод от настольной лампы, и с края стола на ковер упала папка. Из нее высыпались бумаги. Я бросилась их собирать, и мой взгляд упал на один из листов. Это была копия свидетельства о рождении. На имя Елены Владимировны Воронцовой. Имя хозяйки дома. Все было как обычно, но в графе «дети» было вписано имя: «Елена, 15 мая 1990 года рождения». Мой день рождения. Мое настоящее имя, данное мне в детском доме. Лена. Меня затрясло. Я быстро сунула бумаги обратно в папку и поставила ее на место. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Это не могло быть совпадением. Слишком много совпадений. Мой шрам, мой день рождения, мое имя. Но как? Почему? Что все это значит? В тот вечер я не выдержала. Когда Тамара Ивановна в очередной раз начала меня отчитывать за медлительность, я посмотрела ей прямо в глаза и спросила: «Тамара Ивановна, кто такая Елена Воронцова на самом деле?» Она на мгновение замерла, и в ее глазах я увидела неподдельный страх. Но она быстро взяла себя в руки. Лицо ее окаменело. «Я же сказала, моя приятельница. Хозяйка дома. А ты поменьше любопытствуй и побольше работай, если не хочешь оказаться на улице вместе со своим никчемным муженьком!» Эта угроза прозвучала так реально, что я замолчала. Я поняла, что она не шутит. Я играла с огнем, и этот огонь мог сжечь дотла мою хрупкую жизнь. Но отступать было поздно. Я должна была узнать правду.
Я начала действовать осторожнее. Я делала вид, что смирилась, что я просто безропотная уборщица. Но каждую свободную минуту я искала. Я проверяла ящики, заглядывала в шкафы, перебирала старые альбомы. Я нашла еще несколько детских фотографий. На всех была та самая девочка с царапиной на лбу. Вот она делает первые шаги, держась за палец той красивой женщины. Вот она сидит на горшке с серьезным видом. Вот она с огромным бантом на голове. И чем дольше я смотрела на эти снимки, тем отчетливее понимала: эта девочка – я. Это было иррациональное, глубинное знание, которое нельзя было объяснить логикой. Это было узнавание на уровне души. В доме была одна комната, куда мне был строжайше запрещен вход – хозяйская спальня на втором этаже. Дверь всегда была заперта. «Там сигнализация, – врала свекровь. – Один неверный шаг – и приедет охрана. У меня будут большие проблемы. И у тебя тоже». Но я знала, что она лжет. Я видела, как она сама иногда заходила туда, когда думала, что я в саду или на первом этаже. Она проводила там подолгу, а выходила с покрасневшими глазами и злым, издерганным лицом. Я решила, что должна попасть в эту комнату. На связке ключей, которую она мне дала, был один маленький, необычной формы. Я перепробовала его ко всем дверям – он не подходил. Значит, от этой спальни. Мне нужен был только шанс. И он представился. Однажды Тамаре Ивановне позвонили, и она, страшно разволновавшись, сказала, что ей нужно срочно отъехать на пару часов по делам в город. «Чтобы к моему приезду все блестело! – приказала она, уходя. – Я проверю каждый угол!» Как только за ней закрылась дверь, я бросилась к ее сумке, которую она в спешке оставила на диване в гостиной. Руки дрожали. Вот они, ее ключи. Я нашла тот самый, маленький, фигурный. Сердце стучало в ушах, как набат. Я взбежала на второй этаж, вставила ключ в замочную скважину. Он плавно повернулся. Щелк. Дверь открылась.
Комната была залита солнечным светом. Огромная кровать с белоснежным покрывалом, туалетный столик с изящными флакончиками духов. Но мое внимание привлекло не это. Вся стена напротив кровати была увешана фотографиями. Это были фотографии той самой девочки, моей девочки. В разном возрасте. Вот ей годик, два, три… А потом, после снимка, где она сидела на качелях, фотографии обрывались. Дальше шли пустые рамки. Десятки пустых рамок, как немые укоры. А на самом видном месте, над кроватью, висел большой портрет, написанный маслом. На нем была та красивая женщина с фотографии. Она смотрела с холста своими огромными печальными глазами, и казалось, она смотрит прямо на меня. Под портретом, на столике, стояла серебряная шкатулка. Я открыла ее. Внутри, на бархатной подушечке, лежал крошечный золотой медальон в форме сердечка. Я взяла его в руки. Он был теплым, будто хранил чье-то тепло. Я нажала на крошечную застежку. Медальон раскрылся. Внутри были две миниатюрные гравировки. На одной половинке – «Елена В.». На другой – «Елена Е.». У меня потемнело в глазах, и я присела на край кровати. Елена Владимировна и Елена Евгеньевна. Моя мать и я. Все встало на свои места. Эта женщина на портрете – моя мама. А этот дом – мой дом. Дом, в котором я родилась, и который у меня отняли. Я не знала, как и почему это произошло, но я знала одно: Тамара Ивановна – не просто злая свекровь. Она была чудовищем, сломавшим мою жизнь. Я услышала, как внизу хлопнула входная дверь. Свекровь вернулась. Я быстро положила медальон на место, выскочила из комнаты и заперла дверь. Ключи бросила в ее сумку за секунду до того, как она вошла в гостиную. Лицо у меня, должно быть, было как полотно. «Ты чего бледная такая? Привидение увидела?» – подозрительно спросила она. «Просто… устала очень», – пролепетала я. Но я знала, что больше не могу и не буду молчать. Обратного пути не было.
Развязка наступила через неделю. Этот день я не забуду никогда. С самого утра Тамара Ивановна была как на иголках. Она заставила меня перемыть весь дом заново, хотя он и так сверкал чистотой. «Сегодня приезжает хозяйка, – объявила она, и в ее голосе звучали металлические нотки. – Ненадолго, всего на пару дней, решить какие-то дела. Ты должна быть паинькой. Улыбайся, кивай, и ни слова лишнего, ты поняла меня?» Я молча кивнула. Внутри у меня все похолодело от страха и предвкушения. Я должна была увидеть ее. Мою маму. Я надела самое приличное из своих платьев – старенькое, но чистое. Спрятала в карман ту самую первую фотографию, которую нашла. Это был мой единственный козырь, мое доказательство. Около полудня к дому подъехал черный блестящий автомобиль. Дверца открылась, и из нее вышла она. Женщина с портрета. В жизни она была еще красивее, но такой уставшей. Глубокие тени залегли под ее глазами, а в уголках губ застыла горечь. Она была одета в элегантный светлый костюм, но держалась так, будто он был ей велик. Тамара Ивановна бросилась к ней навстречу, расплываясь в самой угодливой улыбке, на какую была способна. «Леночка Владимировна, голубушка! Как долетели? Как вы прекрасно выглядите!» – защебетала она. Женщина устало улыбнулась в ответ: «Здравствуй, Тамара. Спасибо, все нормально». Она медленно обвела взглядом свой дом, и ее лицо стало еще печальнее. «Ну, вот, познакомьтесь, – свекровь подтолкнула меня вперед. – Это Анечка, моя сноха. Помогает мне тут немного, пока вас нет». Женщина перевела взгляд на меня. Наши глаза встретились. Время остановилось. Я видела, как ее вежливая маска начала трескаться. Она смотрела на меня – на мои глаза, на волосы, а потом ее взгляд остановился на моем лбу, на том месте, где под челкой прятался тонкий белый шрам. Ее лицо изменилось. Губы дрогнули. Она сделала шаг ко мне, потом еще один. Она протянула руку и дрожащими пальцами коснулась моего шрама. «Этот шрам… – прошептала она, и ее голос сорвался. – Нет… не может быть…» Тамара Ивановна попыталась вмешаться: «Леночка, вы устали с дороги, пойдемте в дом, я заварила ваш любимый чай…» Но женщина ее не слышала. Она смотрела мне в лицо, и в ее огромных глазах медленно разгоралось узнавание, смешанное с ужасом и надеждой. «Как… как тебя зовут?» – спросила она шепотом. «Аня», – выдавила я из себя, а сердце в груди билось так, что дышать было невозможно. И тогда я достала из кармана фотографию и протянула ей. Она взяла ее. Посмотрела на снимок, потом снова на меня. И ее лицо исказилось от боли. Она зарыдала. Некрасиво, навзрыд, сотрясаясь всем телом, как плачут люди, потерявшие все. Она упала на колени передо мной, обхватила мои ноги и, задыхаясь от слез, проговорила фразу, которая перевернула мой мир: «Доченька… Леночка моя… Я искала тебя тридцать лет…»
Все дальнейшее было как в тумане. Тамара Ивановна побледнела, потом побагровела. «Что за цирк вы тут устроили? – взвизгнула она. – Женщина, вы в своем уме? Это моя сноха, жена моего сына!» Но моя мама, моя настоящая мама, уже не слушала ее. Она поднялась, взяла меня за руку и повела в дом, оттолкнув свекровь с дороги. Мы сидели в той самой гостиной, которую я столько раз драила. Мама не выпускала моей руки, гладила ее, целовала, и все время плакала и говорила. Она рассказала все. Как она была совсем юной, когда я родилась. Как отец мой погиб за год до этого. Как они жили в маленькой коммуналке, а по соседству жила Тамара, одинокая и завистливая женщина с маленьким сыном. Однажды, когда мама была на работе, в доме случился пожар. Несильный, в соседнем подъезде. Тамара выскочила на улицу с криками, что она спасла соседского ребенка, но девочка надышалась дымом и умерла в машине скорой помощи. Она состряпала какие-то фальшивые справки, подкупила кого-то. Маме даже не дали проститься, сказав, что тело сильно обгорело. Она получила небольшую компенсацию от государства как пострадавшая, а меня, живую и здоровую, отвезла в другой город и оставила на пороге детского дома. «Я сходила с ума, – шептала мама, – я думала, что это я виновата, что оставила тебя одну. Я уехала, много работала, заработала эти деньги… Я построила этот дом, думала, если бы ты была жива, ты бы жила в нем, как принцесса. Но все это не имело смысла без тебя». В этот момент в дом вбежал Максим, вызванный своей матерью. Он увидел эту сцену и замер. «Мама, что здесь происходит?» – растерянно спросил он. И тут моя мама посмотрела на него, потом на Тамару Ивановну, и ее лицо стало холодным и твердым. «Так вот он, твой сын. Помню, как ты жаловалась, что он бестолковый и никак не женится. Это был твой план, да, Тамара? Ты нашла мою девочку в базах данных детских домов. Ты специально свела ее со своим сыном. Ты хотела, чтобы она вышла за него замуж, чтобы потом, после моей смерти, ваши руки загребли мое наследство через мою же дочь! Ты не просто украла ее у меня тридцать лет назад. Ты хотела украсть ее снова!» Тамара Ивановна закричала что-то злобное, но Максим… он просто опустил голову. Он все знал. Может, не всю историю с пожаром, но он знал, кто я. Он знал, что его мать искала меня целенаправленно. Его молчание было страшнее любого признания. Вся его любовь, все его нежные слова – все было частью этого чудовищного спектакля.
Я смотрела на него, на его поникшую фигуру, на его мать, которая изрыгала проклятия, и не чувствовала ничего, кроме холодной, звенящей пустоты. Моя «семья» рассыпалась в прах. Это была не семья, а клетка, построенная на лжи и жадности. Я встала. Мама тоже поднялась, крепко держа меня за руку. Я посмотрела в лицо Максиму. «Прощай», – сказала я тихо. И в этом слове не было ни ненависти, ни обиды. Только конец. Полный и бесповоротный. Я отвернулась и пошла к выходу, ведя за собой свою обретенную мать. Мы вышли из этого дома, который еще утром я считала своей тюрьмой, и сели в ее машину. Я обернулась. В дверях стоял Максим, а за его спиной, в темном проеме, корчилось от злобы лицо Тамары Ивановны. Я больше ничего к ним не чувствовала. Они просто перестали для меня существовать. Мы ехали по вечернему городу. Мама молчала, только крепко сжимала мою руку. Я смотрела в окно на проплывающие мимо огни, и впервые за много-много лет чувствовала себя не одинокой. У меня не было дома, не было мужа, не было ничего из того, что я так отчаянно пыталась построить. Но у меня была мама. И этого было больше, чем я когда-либо смела просить. Чувство покоя, теплое и густое, как мед, медленно заполняло меня изнутри. Я знала, что впереди будет много сложного: слезы, долгие разговоры, попытки наверстать тридцать потерянных лет. Но это все было неважно. Главное случилось. После долгой, темной и холодной дороги я наконец-то приехала домой.