Чем отличаются бакинцы от жителей других крупных городов СССР? Их не испортил квартирный вопрос.
Где-то там, в неведомых северных далях, чем плотнее жили горожане, тем больше портился их характер (по Булгакову). Они становились склочными, алчными, нелюдимыми, а в Баку наоборот — сближались, дружили семейными поколениями.
Конечно тоже ругались. Да еще как! Крик стоял не только на весь двор, но и на ближайших улицах. Но без ненависти и злости, больше куражась на публику. Днем ругались, а вечером в обнимку щебетали на лавочке, зная, что наверняка еще не раз сцепятся. Где же еще выплескивать эмоции, как не среди своих?
Остальные жители двора относились к этому с пониманием. Все отлично знали характеры друг друга, большинство с детства были знакомы, поэтому даже не вмешивались. Только регулировали свое отношение окнами: одни их закрывали плотнее, другие распахивали настежь. Это ведь был спектакль для всего двора.
Не хватало только аплодисментов, хотя и в этом не уверен. Иногда из раскрытых окон было слышно нечто подобное. Уж подбадривающие возгласы, в случае удачного речевого оборота, точно. Тогда его автор окидывала победным взором окна соседей, а соперница торопилась высказать контр-реплику.
Женские скандалы в Баку никогда не переносились на семью. Мужчины в этот момент могли сочувственно общаться, а дети играть рядышком, иногда с удивлением посматривая на взрослых. Конфликт никогда не перерастал во вражду.
Однако вернемся к повествованию о дворике на улице Корганова, первую часть о котором можно прочесть здесь:
Часики детства
Цокают, ох цокают наши часики. У каждого свой ритм: то едва слышный, то вдруг гулкий, будто сам Царь-колокол. И ведут они отсчёт над каждой уставшей душой. Вот и часовщика Василия мы проводили в последний путь. Скудно скинувшись, как водилось, похоронили.
Нам, ребятне, в наследство достался его фанерный короб. В ту же минуту мы решили, что именно там будут храниться наши «сокровища», чтобы потом закопать. А через тысячу лет какой-нибудь счастливец откопает их, разбогатеет и непременно поставит нам памятник.
Я притаранил туда два сломанных калейдоскопа и бабушкину янтарную брошь с навсегда застывшей внутри мухой. Нелька подошла к делу серьёзно: вытащила пять бумажных «керенок» времён Временного правительства и костяную зубочистку. Деньги, конечно, и сами по себе ценность, а вот с зубочисткой мы не согласились. Решили, что через тысячу лет наверняка будут самоочищающиеся зубы, и никто не станет возиться с порошком, который только дёсны натирает.
Йоська, озираясь, притащил блестящую офицерскую пуговицу и свой чемпионский альчик. А как же! Бакинец не был бы бакинцем, если хотя бы раз не ставил на кон любимый альчик. Мы выкрасили его синим порошком «для непобедимости».
И вот, закопали мы наш «клад» под раскидистой вонючкой, в углу полисадника. Назвали это место гордо и торжественно: «кладбище сокровищ». И чувствовали себя археологами будущего. Ах, какое это было счастье!
Комнатка на Корганова
Жил я на Корганова недолго — лет до восьми. Потом квартир сменилось немало, но счастливее времени не было. Наша двенадцатиметровая комнатка наполовину вросла в землю: крохотное окно под потолком, решётка снаружи. Узкий коридор выводил в полисадник. Часть его отделили под детскую: там стояли моя кроватка и кровать сестры.
Мой «спальник» упирался в крохотный холодильник «Саратов» ростом в метр. Дверца его хитро открывалась прямо в коридор — так придумал отец. Сразу за фанерной перегородкой располагалась кухня — полуподвальная, переделанная из веранды. Но над ней появилось окно в полисадник: узкое, но из моей постельки виднелась верхушка инжира.
Нас жило пятеро: бабушка Сарра, родители — Борис и Нина, я и сестра Слава. Отец любил порядок и труд. Смастерил шкафчик для обуви, где каждому было своё отделение. Я гордился, когда он просил меня подержать молоток или доверял выпрямить гвоздик. О, если бы можно было кулачками достучаться до небес и попросить лишь одно — чтобы то лето, та жизнь повторились хотя бы на миг!
Помню, как бабушка пекла пирожки, мама гладила бельё, сестра читала всё подряд, а отец пел за работой. «Мы с тобой два берега у одной реки» — начинала мама, а он подхватывал: «Спят туманы тёмные». И даже бабушка улыбалась. Всё это ушло, унеслось, но в сердце осталось навсегда.
Первые шаги в школу
Лето 1963-го. Нам предстояло готовиться к школе — событие почти равное полёту Гагарина. Сестра устраивала конкурсы песен. Я пытался петь «Джамайку», но сосед Мартик «орал громче всех». Досталось мне почётное третье место из трёх. Так я впервые понял: голос — не мой талант.
Но настоящим испытанием была игра в «школу». Сестра — «учительница», мы — её ученики. Надо было сидеть смирно, поднимать руку ладошкой вверх, не отрывая локтя от «парты». Борислава Борисовна была строгой, но справедливой. С тех пор прошло более полувека, а моя сестра так и осталась учительницей — теперь уже в Израиле, где её любят и уважают.
Первый класс я встретил мелковатым и не самым подготовленным. В школе №15 за углом от двора нас собралось не меньше сорока. Лидером быстро стал Алёшка Афонский — худой, с недетскими глазами. С ним и Вовчиком Фрайгуном мы составили троицу друзей. Алёшкин дом с роялем и огромной гостиной казался дворцом. Под роялем мы устраивали штабы, играли в солдатиков и даже стреляли из самодельной пушки его отца теннисными мячами.
А ещё были девчонки. Я влюбился сразу в двух: в яркую Машу Калмановскую с огромными глазами и в серьёзную балерину Маринку Лыгину. Но настоящий урок мужества я получил, когда на последнем звонке Маше не досталось подарка. Я отдал ей свою игрушечную лисичку. И впервые понял, что благодарный женский взгляд значит больше любых наград.
Да здравствует детство, друзья! Оно — наше самое настоящее сокровище, которое не нужно закапывать и искать через тысячу лет.
-----------------------
Прошли десятилетия. Друзья разлетелись кто куда, дома переменились, дворы исчезли, будто их и не было. А я всё чаще возвращаюсь туда, где под вонючкой мы закопали свой «клад», где пахли пирожками бабушки Сарры, где отец пел вполголоса, а мама подхватывала мелодию.
Я знаю — никакой «счастливец» уже не найдёт наши сокровища. Их давно стерла земля, как стирает она следы босых ног на пыльной тропинке. Но настоящие богатства мы унесли с собой — в памяти, в сердце, в тихом щемлении души, когда закрываешь глаза и снова видишь то маленькое оконце под потолком, верхушку инжира и смеющиеся лица друзей.
И вот кажется: если прислушаться ночью к себе, то среди тишины опять зацокают наши часики. Те самые, что ведут счёт не только времени, но и нашей жизни. И пусть стрелки их неумолимы, я всё равно благодарен им за то, что однажды они отсчитали мне моё бакинское детство.