Мариинскую улицу, ставшую в 1929 году Корганова, нельзя причислить к старейшим улицам Баку, но она уже была на первом плане города, а жилые дома на ней появились еще в 1880-х годах.
Что касается ее значимости для советских бакинцев, то любому она известна как минимум двумя объектами: кафе "Матери и ребенка" в доме №1 и магазином Шахновича по Корганова 23.
А еще по ней располагался Молоканский садик, который официально именовался Мариинским до революции.
На этой улице и жил автор представленных ниже воспоминаний, во дворике, характерном для центральных частей Баку. Читая его рассказ, я даже почувствовал давно забытый запах своей родной подворотни по Гоголя.
Не знаю, насколько эта история будет интересна бакинцам из более современных частей города, но мне кажется, что в ней есть много общего для всех, чье детство прошло в советском Баку.
Бакинский двор моего детства
Человеческая жизнь — это калейдоскоп мгновений, которые мы храним до последнего вздоха. Детские впечатления, отпечатавшиеся в памяти, со временем обретают новый смысл, когда приближающаяся старость незаметно оставляет свои следы на лице и вселяет в душу беспокойство о неизбежном.
Мои первые воспоминания связаны с Баку — городом, ставшим для нашей семьи уютным пристанищем. С небольшим двориком на Корганова. Помню, как я, подражая птицам, беспрестанно подпрыгивал и размахивал руками, пытаясь взлететь. Этой затеей я увлёк Йоську и Нельку — моих верных друзей. Мы веселили весь двор своими “птичьими танцами”, а собачка больного поляка Юзека, жившего напротив входа за мусорными контейнерами, гонялась за нами и, догнав, останавливалась, забавно шевеля ушами.
Наш двор начинался с массивных деревянных ворот, которые на ночь запирал дедушка Балабек, волоча по земле гвоздь-ограничитель. Утром мусорщики с грохотом распахивали их и часто забывали закрыть. Балабек, бормоча что-то в свои рыжие от табака усы, закрывал ворота, оставляя открытой лишь небольшую калитку.
На пересечении улиц Басина и Корганова располагалась детская библиотека. Рядом, в узком проходе, дедушка Балабек устанавливал столик, где торговал письменными принадлежностями: перьевыми ручками, ластиками и химическими карандашами (которые обязательно нужно было смочить слюной перед использованием). Предлагал он и перья со звездочкой, чернильницы-непроливайки, простые карандаши, тетради всех видов. Балабека уважали все, особенно за честность с детьми — он никогда не обманывал их при расчетах.
Любой бакинский двор в том районе начинался, прошу прощения у читателя, с мусорных баков и туалетов — кабинок с отверстием в полу и плохо закрывающейся дверью. Из-за этого сестра всегда брала меня с собой, чтобы я предупреждал других возгласом “занято”. Невыносимый запах этих кабинок заполнял весь проход. Извините за подробности, но такова была планировка большинства дворов. Запах мусора и дезинфицирующих средств — одно из самых ярких и, к сожалению, неприятных воспоминаний!
Но стоило пройти немного вперед и повернуть направо, и ты оказывался во дворе! Настоящий корабль с тридцатью каютами, с мачтами-стойками по всей “палубе”, с парусами из простыней и пододеяльников, с флагами из пеленок — розовыми для девочек, голубыми для мальчиков и всеми остальными. Стоек и веревок на всех не хватало, поэтому существовала строгая очередь на сушку белья.
Моей “команде” доставляло огромное удовольствие в жаркие дни играть в догонялки между прохладными влажными “парусами”. Они пахли хозяйственным мылом и синькой. Иногда в азарте мы срывали или пачкали белье не самыми чистыми руками. После этого начинались скандалы, в которых участвовали все свидетели и зрители. Скандалы в бакинском дворе возникали по любому поводу, но важно то, что после них двор надолго затихал, а затем я снова высвистывал Нельку и Йоську, и мы отправлялись на поиски новых приключений.
Друзья, соседи и семейные истории
Вообще-то я не любил девчонок, потому что они все дразнились. У каждого дома был палисадник, который считался и частью дома, и частью двора. Палисадник Нельки Скворцовой с нашим разделял дырявый забор, через который мы впервые увидели друг друга.
Однажды я следил за муравьиной тропой, пытаясь найти их “склад”, и неожиданно встретился взглядом с внимательными серыми глазами, увидел русые кудряшки и загорелые крепкие ноги соседки. Я, конечно, сделал вид, что меня интересует только состояние забора, а не те, кто за ним. Но произошло неожиданное: передо мной открылась банка монпансье, и через щель в заборе мне протянули угощение! Кто мог отказаться от такого сказочного подарка? Монпансье в круглой жестяной баночке лежали разноцветными слипшимися звездочками!
— Я хочу красную! — сказал я.
— Бери, но только одну. Если захочешь еще, дам зеленую, — ответила она.
Так я обрел первого друга. Чтобы не остаться в долгу, я пригласил Нельку поиграть в “летучку” — игру моего изобретения. Суть была в том, чтобы залезть на диван, оттуда подтянуться на высокий шкаф, а затем “полететь” на другой конец дивана, приземлившись носом в стопку подушек. Показав Нельке впечатляющий полет, я начал помогать ей забраться на шкаф. Она долго сопротивлялась, но я её уговорил. Ей было трудно подтянуться, и я подталкивал её под крепкую загорелую попку, отмечая, что это хоть и тяжело, но приятно. Так в 5-6 лет я впервые понял, что в девочках есть что-то привлекательное, и даже определил, где именно это находится.
Забраться-то Нелька забралась, но совершить “полёт” так и не решилась. Как я ни уговаривал — всё было напрасно. Она плакала от страха, что навсегда останется на шкафу. Потом из школы вернулась моя старшая сестра и, не сумев уговорить Нельку спуститься, пошла звать на помощь бабушку. Бабушка торговала пирожками возле Михайловской больницы и не могла оставить свой лоток, поэтому велела разбудить огромного дядю Володю — Нелькиного отца, жившего за стеной. Ворча что-то про “тарзанов”, громадный дядя Володя одной левой рукой снял свою рыдающую дочь с верхотуры.
Йоська был “горским” евреем. От него я узнал, что мы оба евреи. Хорошо это или плохо, я не знал, но по его доверительному тону понял, что это неплохо, хотя распространяться об этом не стоит. Йоська был невероятно добрым и полноватым мальчиком. Он постоянно приносил нам из дома сушки и кусковой сахар. Его отец был обувщиком, таким же добродушным, только взрослым. В их доме никогда не было сквозняков, зато все полы устилали ковры и матрасы.
Напротив нас жила баба Надя, подруга моей бабушки Сары. Маленькая, с морщинистым лицом, баба Надя славилась чистотой своего жилища. Там “обитал” портрет её покойного мужа, множество кружевных белоснежных салфеток и фарфоровые слоники, выстроенные по росту. Баба Надя разрешала мне играть с ними.
Когда наступала еврейская Пасха, баба Надя приходила к нам, а на русскую Пасху мы с сестрой получали по крашеному яйцу и шли к бабе Наде “биться” яйцами и пробовать её изумительные куличи. Моя баба Сара похоронена рядом с бабой Надей, только через стенку: одна на “русском” кладбище, другая на “еврейском”.
Отец, возвращаясь с рынка, приносил множество зелени. До денежной реформы 1961 года за рубль можно было купить столько зелени, что весь стол оказывался заставлен. Гроздья редиски вперемежку с пучками зеленого лука прижимали ветки укропа и букеты рейхана. Помидоры в те времена пахли даже нерезаные. Огурцы были маленькими, пупырчатыми, едва заметными под листьями салата. И, конечно, непременная демьянка. Мясо мы ели редко, зато демьянка всегда была в избытке.
Мой отец, великий выдумщик для детворы, постоянно устраивал нам разные конкурсы, показывал диафильмы. Над забором натягивалась простыня, и 10-20 детей из нашего и соседних дворов приходили на сеанс. Причем появлялись они задолго до наступления темноты и упрашивали: “Дядя Боря, ну начинай, ну хотя бы настрой на центр!”
Лето, диафильмы и люди двора
Процедура “настройки на центр” и обсуждение сегодняшней программы всегда затягивались до самой темноты.
Но стоило пыльному лучу отечественного диаскопа выстрелить световым конусом на простыню-экран, как всё вокруг замирало. Даже самые шумные мгновенно умолкали: довольное выбранной программой “большинство” и покорно смирившееся “меньшинство” сидели в трепете, словно на сеансе гипноза.
Художники, создававшие эти маленькие шедевры для нас, детей 60-х, казались настоящими магами. До сих пор, представляя лисичку, медвежонка или Мойдодыра, я прежде всего вспоминаю именно тех — нарисованных, живших на пленке, а не придуманных позже мультяшек. Наше бакинское детство было лишено интернетов, плейеров и мобильных телефонов, но оно дышало сказкой.
Ни крики мам, звавших домой своих чад, ни укусы прожорливых комаров, налетавших на “очарованную вкуснятину”, не могли согнать нас со двора до финала сеанса. Уже после, собирая табуреточки или помогая занести чужие, мы привычно кричали:
— Ну сейчас! Уже идём! — и это “сейчас” растягивалось ещё на добрые двадцать минут, пока мы снова и снова пересказывали то, что видели сотни раз.
Наш палисадник — маленький участок земли между калиткой и дверью — занимал от силы два на три метра. В центре рос “мардакянский” инжир, подаренный нам дядей Валей, старшим братом отца. Бакинцы знают это невысокое, ветвистое деревце с крупными плодами. Светло-жёлтая кожица трескалась при созревании, и из алой сердцевины вытекал тягучий медовый нектар, от которого пьянели пчёлы.
По краям палисадника стояли “вонючки-близнецы” — не знаю, кто и когда обидел этим именем благородные акации. Весной на их ветках висели зеленые саблевидные стручки, которые со временем покрывались коричневой коркой. Мы, дети, любили трещать ими, будто маракасами, а извлечённые бобы шли то в “лото”, то в “бросалки”.
Во двор на Корганова часто заглядывали странствующие мастера.
— Сте-ё-ёклы вставляю! — выкрикивал косой татарин, таща тяжёлый развал с голубыми стеклышками.
— На-ж-жи точаааю! — пел высоким голосом маленький Миша, волоча за собой точильный станок на козлах. Мы с Йоськой могли часами смотреть, как снопы искр с весёлым “вжиком” вырывались из-под ножей и испарялись в воздухе.
Но ярче всех врезался в память часовщик Василий. В послевоенные годы инвалидов было много, особенно безногих. Они катились на низких тележках с подшипниками вместо колес, помогая себе “толкачами”, напоминавшими утюги с резиновой подошвой. Война ещё жила в них — в наших родителях, соседях, во всех.
Василий всегда громко стучал “утюгом” в ворота, и кто-нибудь открывал. На спине у него висел огромный фанерный короб, словно ранец. “Припарковавшись”, он снимал его и раскладывал перед собой. Золотокурый, с седыми висками, в тельняшке, с пряжкой моряка на поясе — он казался героем, обветшалым, но гордым. Прикрепив к глазу черную лупу, Василий часами возился с блестящими шестерёнками, чиня очередной “роллекс”.
— Земфирку он любит, вот и ходит сюда, — ворчала баба Надя, качая головой. — С самой школы её любит. Красавец был, девки млели, а он всё за этой вертихвосткой сохнет. Любовь…
Василий не пил. Никогда. Только в то утро, когда во дворе раздался визг Земфирки, его нашли. Он сидел на своей низкой тележке у её забора, спокойный и уже окаменевший. Рядом стояла почти полная бутылка водки.
А вскоре и сама Земфирка исчезла из нашего двора. Уехала — и не вернулась.