— Ну и от чего ты устала, позволь спросить? От чего?
Эта фраза, брошенная с ехидной, ленивой усмешкой, ударила Лену под дых. Не в первый раз, конечно, совсем не в первый. Но сегодня как-то особенно мерзко и больно. Она замерла с тарелкой в руках, посреди их маленькой, пахнущей борщом и детской присыпкой кухни. Замерла и смотрела на мужа, Сергея, который только что вошел. Вошел, как барин в свои владения, не разуваясь до конца, оставив один ботинок посреди коридора. Свежий, отдохнувший, пахнущий осенней сыростью и дешевым парфюмом, который она же ему и подарила на последнюю годовщину. Он даже не переоделся. Просто скинул куртку на пуфик и проследовал на запах. На ее запах. Ее борща.
День Лены начался не в одиннадцать утра, как у него. И даже не в семь. Он, по сути, и не заканчивался. Просто где-то в три ночи была короткая передышка, которая резко оборвалась пронзительным плачем маленького Мишки. Колики. Проклятые, безжалостные колики, которые превращали ее крошечного, обожаемого сына в тугой, кричащий комочек боли. И она носила его на руках по темной квартире, спотыкаясь о стулья, качала, пела дурацкие колыбельные, которые сама же и придумывала на ходу, прижимала к себе его горячее, напряженное тельце, пока за окном серая мгла не начала неохотно светлеть. Часов в шесть, измученный и обессиленный, Мишка наконец-то уснул. А Лена нет. Лена, пошатываясь, пошла на кухню ставить вариться бульон. Потому что Сергей любит, чтобы к его приходу все было свежее. Горячее.
Ее мир последние три месяца сузился до размеров этой двушки в старой панельке. И в этом мире не было ни выходных, ни больничных, ни «просто полежать». Были только бесконечные, зацикленные ритуалы: кормежка, смена подгузника, убаюкивание, стирка, развешивание крошечных ползунков, готовка, мытье посуды, уборка. И снова, и снова по кругу. Она успевала все. Честно. Она даже гордилась этим, где-то в глубине души. К приходу мужа квартира сияла. Ну, почти. На дальней полке стеллажа, за фотографией их свадьбы, может, и осталась предательская пыль. Да. Но в остальном — идеальный, вылизанный порядок. На плите всегда стоял горячий обед из трех блюд, как он любил, как учила его мама. Рубашки его, постиранные и выглаженные, висели в шкафу ровными рядами. А она… Она к пяти вечера чувствовала себя так, будто разгрузила вагон с углем. Ноги гудели тупой, ноющей болью, спина отказывалась разгибаться, а в голове стоял вязкий туман от хронического недосыпа.
— Я просто… за день намоталась, — тихо, почти беззвучно ответила она, ставя перед ним тарелку. Пар от борща поднимался к потолку, такой густой, красный, домашний.
Сергей хмыкнул, не глядя на нее, и с энтузиазмом взялся за ложку.
— Намоталась. Смешно, ей-богу. Я вот работаю, с людьми общаюсь, понимаешь, нервы трачу. Мозгами шевелю. А ты дома сидишь, в тепле, в уюте. С ребенком. Чё сложного-то? Другие вон с тремя как-то управляются и не жалуются. Еще и выглядят при этом, как будто только из салона. А ты вечно с этим пучком на голове и в застиранном халате. Не меняешься, Лен. Совсем не меняешься.
Не меняешься. Эта фраза была его главным оружием, его козырем в любой ссоре. Он повторял ее с таким укором, будто она совершала преступление. Что он вкладывал в эти слова? Она и сама не до конца понимала, если честно. Он хотел, чтобы она, как в первые годы их совместной жизни, встречала его с работы при полном параде? С укладкой, легким макияжем, в красивом платье, а не в том, на чем нет свежих пятен от молока? Но как? В какой момент она должна была это делать? Между попыткой уложить Мишку и чисткой картошки? Или он хотел, чтобы она снова, как раньше, заглядывала ему в рот, ловя каждое слово о его великих планах, забыв о том, что у нее самой тоже есть какие-то мысли, желания? Так ведь и планов-то никаких великих нет.
Он гордо называл себя «риэлтором». Уже целый месяц. Уходил в одиннадцать, возвращался в пять. Говорил, что устает. Дико устает. Хотя Лена, не будучи дурой, прекрасно понимала, что вся его «работа» пока сводилась к сидению в душном офисе, пролистыванию базы объектов и распитию чая с такими же новичками. Ни одной сделки. Ни одного показа. Ни одной копейки в дом. За этот месяц продукты он купил один-единственный раз. Она помнила этот день. Он вошел с таким видом, будто принес в дом мамонта. И с гордостью выложил на стол пакет молока, батон и пачку самых дешевых сосисок. «Вот, — сказал он, — побалую вас». И она тогда даже улыбнулась. А теперь эта улыбка казалась ей верхом идиотизма. Все остальное — на ней. На детских пособиях, которые она выбивала, собирая кипу бумажек. И квартплата тоже на ней. На деньгах, которые государство платило ее сыну. А не ему, здоровому тридцатилетнему мужику с «тяжелой работой».
И при всем этом он имел наглость, наглость говорить ей об усталости.
Она молча села напротив. Есть не хотелось. В горле стоял тугой, колючий ком. В памяти всплыл недавний разговор, всего пару дней назад. Она, дура, рискнула пожаловаться, что спина просто отваливается, потому что Мишка тяжелеет и постоянно просится на руки.
— От чего она у тебя отваливается? — он тогда не просто спросил, он искренне удивился. — Ты ж его не на себе таскаешь двадцать четыре на семь. Дома же сидишь. Вот лучше б пыль вон на телевизоре протерла. Я сегодня видел. Пальцем провел — а там слой.
Да, она не протерла пыль на телевизоре. Потому что ровно в тот момент, когда она уже взяла в руки тряпку, Мишка в своей кроватке закряхтел, просыпаясь. И она, конечно же, бросила тряпку и кинулась к сыну. А потом закрутилась, завертелась — покормить, поиграть, переодеть — и напрочь забыла про эту пыль. И вот этот тонкий, невидимый обычному глазу слой пыли, который можно было разглядеть, только если провести пальцем, стал главным доказательством ее лени. Ее никчемности. А то, что в доме в остальном чисто, как в операционной, что в холодильнике полно еды и его вещи пахнут свежестью — это было нормой. Это было ее обязанностью. Этого никто не замечал и уж тем более за это никто не говорил «спасибо».
Она смотрела, как он с аппетитом хлебает борщ. Чавкает. Громко. Раньше ее это умиляло. «Значит, вкусно, — думала она, и на душе становилось тепло. — Старалась не зря». А сейчас это чавканье скреблось где-то внутри, в районе солнечного сплетения, вызывая глухое, иррациональное, почти физическое раздражение. Пять лет вместе. Когда, в какой момент все это пошло не так? Неужели рождение долгожданного сына, их Мишки, их кровиночки, стало началом конца?
Она вспомнила, как они познакомились. На дне рождения общего друга, в какой-то шумной, прокуренной квартире. Он был такой веселый, легкий, сыпал шутками, рассказывал анекдоты. Душа компании. Ухаживал красиво, даже немного старомодно. Цветы без повода, билеты в кино на последний ряд, долгие прогулки по ночному городу. Говорил, что она — его идеал. Понимающая, заботливая, нежная, домашняя. И она, окрыленная, старалась соответствовать этому образу. Всегда. Отказывалась от посиделок с подругами, если он хотел в этот вечер посмотреть футбол. Училась готовить его любимый плов по маминому рецепту, хотя сама терпеть не могла баранину. Она была его эхом, его тенью, его удобным, теплым приложением. И ее это, как ни странно, абсолютно устраивало. Это же любовь, думала она. Настоящая.
А потом родился Мишка, и мир перевернулся с ног на голову. Центр ее вселенной, ее личное солнце, сместилось. Теперь главным был не он, Сергей, а этот крошечный, беспомощный человечек. И ей чисто физически не хватало сил, времени и ресурсов, чтобы продолжать играть роль идеальной жены из его глянцевых фантазий. Она просто стала мамой. Уставшей, замотанной, иногда злой, но до слез счастливой, когда сын улыбался ей. И это новое, всепоглощающее счастье, оказывается, совершенно не вписывалось в его картину мира. Он ревновал. Глупо, по-детски, отчаянно ревновал ее к собственному ребенку. К ее усталости. К ее новой роли, которая отодвинула его на второй план.
— Ты меня вообще слушаешь? Или опять в облаках витаешь? — вырвал ее из вязких мыслей резкий голос Сергея. Он уже доел борщ, вымакал хлебом остатки и смотрел на нее с укором. — Я говорю, завтра у меня, возможно, будет первая встреча с клиентом. Важным. Рубашку мне свежую погладь. Белую. Чтобы выглядеть солидно.
Лена кивнула. Машинально. А внутри что-то щелкнуло и оборвалось. Вот так. Просто. Он даже не спросил, как ее день прошел. Как себя чувствует Мишка, не болел ли у него сегодня животик. Ему просто нужна была чистая, выглаженная рубашка. Функция. Она — функция по обеспечению его комфорта и солидности. Прачка, повар, уборщица. Бесплатное приложение к квартире, за которую, по иронии судьбы, платила она сама.
Он грузно встал, отодвинув тарелку, и пошел в комнату. Включил телевизор на полную громкость. Лег на диван. Все. Его тяжелый рабочий день окончен. Начался заслуженный отдых. А ее — продолжался. Нужно было помыть посуду, простерилизовать бутылочки, приготовить смесь на ночь, искупать Мишку, уложить его спать, а потом, если очень повезет и он не проснется через полчаса, погладить эту чертову, ненавистную белую рубашку.
Она встала, подошла к раковине, включила горячую воду. Шум воды немного успокаивал, заглушал звуки телевизора и ее собственные мысли. Она смотрела на свои руки в густой мыльной пене. Обычные женские руки. Без идеального маникюра, с обломившимся на указательном пальце ногтем. Руки, которые за день переделали тысячу мелких и крупных дел. И в этот момент, глядя на эти руки, она вдруг ощутила не обиду. И не злость. А что-то гораздо хуже — звенящую, ледяную пустоту.
Раньше, после таких его слов, она бы точно расплакалась. Ушла бы в ванную, включила воду посильнее, чтобы он не слышал, и рыдала бы молча, беззвучно, от вселенской несправедливости и обиды. Потом бы вышла с опухшими, красными глазами, он бы сделал вид, что ничего не заметил. И все пошло бы по-старому. До следующей ссоры, до следующего упрека.
Но сегодня слез не было. Абсолютно.
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. И посмотрела в сторону комнаты, откуда доносились звуки какой-то дурацкой комедии и его редкий смех. Он лежал там, на диване, в центре их маленького мира, и был абсолютно, непоколебимо уверен в своей правоте. В том, что он — добытчик (в перспективе), а она — сидит у него на шее и ничего не делает. И в ее голове, впервые за пять лет их жизни, абсолютно четко, без всяких «но», «а может быть» и «он просто устал», сформировался вопрос.
А я его вообще люблю?
Не жалость к себе и к нему. Не привычку делить одну постель. Не страх остаться одной с ребенком на руках. А именно — люблю? Вот этого чужого, недовольного, чавкающего мужчину, который обесценивает каждый ее вздох. Который не видит, как она разрывается на части, пытаясь быть хорошей для всех.
Лена не нашла ответа. Точнее, она до смерти испугалась того ответа, который начал проступать в ее сознании, как фотография в проявителе. Она глубоко вздохнула и пошла в детскую. Мишка сладко сопел во сне, смешно надувая губы. От него пахло молоком и безмятежностью. Ее маленький, ее родной. Единственный человек во вселенной, ради которого она действительно была готова на все.
Она поправила ему одеяльце и тихо вышла. Достала из шкафа гладильную доску. Поставила ее посреди коридора. Достала утюг. И ту самую белую рубашку. Она будет ее гладить. Не потому что он приказал. А потому что таков ее сегодняшний план на вечер. Но что-то неуловимо, фундаментально изменилось. В воздухе, в ее взгляде, в том, как она решительно ставила утюг на доску. Исчезла суетливая, виноватая покорность. Появилось спокойствие. Какое-то новое, холодное и очень опасное для их привычной семейной жизни спокойствие.
Сергей, увлеченный телевизором, конечно же, ничего не заметил. Он не знал, что сегодня его дежурные, привычные слова, наконец, достигли цели. Они убили в его жене желание быть для него идеальной. Убили желание оправдываться за свою усталость. Он еще не понимал, что с этого самого вечера живет уже с совершенно другой женщиной. И что будет завтра, не знала даже она сама. Но она точно знала одно: как раньше — уже не будет. Никогда.