Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Это красивое, но лукавое утверждение. Гораздо чаще бывает иначе: в человеке живет одна-единственная, но всепоглощающая страсть, один дар, который ищет выхода, как река ищет путь к морю. И если в большом городе у такой страсти есть шанс быть услышанной, то в глубинке ее участь часто предрешена. Она либо тихо угасает, залитая дешевым вином и равнодушием, либо находит себе причудливые, немыслимые формы выражения, становясь местной легендой, которую одни с нежностью вспоминают спустя годы, а другие, качая головой, называют «ненормальщиной».
Таким местом, где легенды были важной частью пейзажа, был поселок Сосновка, затерянный среди бескрайней тайги и белеющих весной заливных лугов. В семидесятые и восьмидесятые годы жизнь здесь била ключом. Центром ее был, конечно же, Дом культуры «Дружба», белоснежное здание с колоннами и огромными окнами, в котором кипела самодеятельность. Его сердцем и душой был вокально-инструментальный ансамбль «Таежные огни». В нем играли не артисты, а простые рабочие парни: машинист тепловоза Игорь, выводивший на соло-гитаре залихватские пассажи; лесник Василий, неуклюже, но с огромным чувством ритма перебирающий струны бас-гитары; бухгалтер клубной системы Ольга, заставлявшая старый, разбитый рояль звучать удивительно проникновенно; и солист Коля, чей бархатный баритон заставлял замирать сердца всех окрестных девчат. А во главе этой шумной, веселой братии, задавая всему действу пульс и темперамент, сидел за ударной установкой он — Сашка Барабанов, которого вся Сосновка знала исключительно как Сару.
Прозвище это прилипло к нему еще в школе, и происхождение его давно затерялось в тумане времени. Кто-то говорил, что из-за любви к старой песне «Сара-Барабу», кто-то — что он в детстве вечно таскал с собой какой-то старый барабан. Так и повелось — Сара. Настоящее его имя, Александр, звучало как-то чересчур официально и не по-свойски для высокого, худощавого парня с тихим, застенчивым голосом, который пропадал, едва он выходил на сцену. Но на сцене он преображался. Стоило ему взять в руки барабанные палочки, как застенчивость куда-то улетучивалась, и рождался виртуоз.
Ансамбль гремел на всю округу. Под их зажигательные мелодии кружились пары на летней танцплощадке в парке, утопавшем по вечерам в аромате цветущих лип. Зимой молодежь толпилась в зале ДК, отплясывая твист и шейк под их «Битлз» и «Песняров». А на концертах для старшего поколения ансамбль исполнял и свои, сочиненные всем миром песни. Особенно народ полюбил один незамысловатый, но душевный хит:
«Сосновка, Сосновка — таежный наш край,
Гостеприимно двери для друзей открывай!»
Эти слова подхватывал весь зал, и по лицу директора леспромхоза, строгой и суровой тети Марии, даже скатывалась скупная слеза умиления.
Но всему приходит конец. Пришла и пора армейской службы. Разъехались по стране гитаристы, ушел в армию и Сара. Письма от него приходили редко, но в них сквозила какая-то новая, зрелая уверенность. «Попал в хорошую часть, — скупо писал он. — Музыкой занимаюсь». Лишь много позже мы узнали, в какую именно «часть». Судьба, благоволившая к его таланту, забросила его не куда-нибудь, а в легендарный Ансамбль песни и пляски Краснознаменного Тихоокеанского флота. Три года он не просто отслужил — он прошел высшую школу мастерства, играя на лучших инструментах под руководством профессионалов высочайшего класса.
Его возвращение в Сосновку стало событием. Он вернулся тем же скромным, немного угловатым парнем, но в его игре появилось нечто новое — невероятная мощь, филигранная техника и какая-то космическая уверенность. Теперь сольные номера Сары были настоящим украшением программы. Помню, как сейчас, летний вечер. Танцы в полном разгаре, народ разошелся. Ансамблю пора на перерыв.
Коля, весь в поту, подходит к микрофону: «Отдыхаем, дорогие друзья! Пятнадцать минут — и снова с вами!»
Музыканты с облегчением откладывают инструменты. И в этот момент из толпы раздается крик: «Сара, дай соло!»
Его подхватывают еще несколько голосов: «Сара! Сара! Соло!»
Наступает тишина, нарушаемая лишь сдержанным перешептыванием. Сара, не говоря ни слова, поправляет тарелку, перебирает палочками в пальцах, делает глубокий вдох. И затем обрушивает на замершую в ожидании толпу шквал звука. Это не было просто барабанным боем. Это была симфония ритма. Он выжимал из своей скромной советской установки такие звуки, такие сложные, переливающиеся дрожью ритмические рисунки, что дух захватывало. Мы, пацанва, слонявшаяся тогда у сцены, обожали группу «Бони М», и нам казалось, что лучше их барабанщика никого нет на свете. Но Сара играл на порядок, на два порядка круче. Он был настоящим богом барабанов, шаманом, заставлявшим не танцевать, а заслушиваться, застывать в немом восхищении.
Но годы шли. Жизнь вносила свои коррективы. Ансамбль потихоньку распался. Кто-то женился, у кого-то родились дети, кто-то перешел на более денежную работу. Не минула чаша сия и Сару. Спиртное, всегда бывшее неотъемлемым атрибутом посиделок музыкантов, постепенно стало занимать в его жизни все больше места. Из виртуоза, грезившего о большой сцене, он понемногу превращался в местную достопримечательность — талантливого, но спивающегося барабанщика. Казалось, история идет по накатанной колее: запои, пустые обещания, медленное, но неуклонное падение.
Но Сара нашел в себе силы написать свой, особенный финал. Он продал что-то из вещей, скопил денег и выписал из Чехословакии настоящую мечту — профессиональную барабанную установку «Люция». Это был шикарный, сверкающий хромом и новизной инструмент, на фоне которого его старая, клубная «Удача» выглядела жалкой пенкой.
И именно с появлением этой установки в жизни Сары началась новая, самая удивительная глава. Теперь его творчество приобрело сугубо индивидуальный, ночной характер. Летними субботними ночами, глубоко за полночь, когда Сосновка засыпала, убаюканная пьяными голосами и стрекотом кузнечиков, в его доме на четвертом этаже начиналось таинство. Он приходил после дискотеки в клубе, возбужденный, переполненный звуками и эмоциями, которые не находили выхода в стандартных ритмах танцевальных хитов.
Он молча, с почти религиозной торжественностью, выносил части своей «Люции» на небольшой, заставленный цветами балкон. Устанавливал малый барабан, томы, напольный барабан, аккуратно расставлял тарелки. И затем, под аккомпанемент бескрайней таежной тишины и далекого уханья филина, начинал творить.
Это была не игра. Это было чистое искусство. Барабанные палочки в его руках становились волшебными кистями, которыми он рисовал в ночном воздухе звуковые полотна. Он вел диалог со звездами, выстукивал ритм своего сердца, переливающийся и сложный, выплескивал в темноту всю ту музыку, что копилась в его душе за день, за неделю, за всю жизнь. Звук разносился далеко над спящими улицами, чистый, вибрирующий, полный невыразимой тоски и невероятной, всепобеждающей радости одновременно.
И самое удивительное — на него почти не жаловались. Конечно, находились ворчуны.
Как-то раз тетя Шура, бухгалтер на пенсии, встретив меня утром, покачала головой: «Опять твой Сашка ночью гремел, как ненормальный. Спать мешает. Надо бы участковому сказать».
Рядом стоял старый охотник, дед Ефим. Он хмыкнул, попыхивая цигаркой.
— А ты, Шура, прислушайся лучше. Это ж не стук, это душа поет. У кого-то она стишки пишет, у кого-то картины рисует, а у него — барабанит. Он же красиво... По-своему. Лучше, чем пьяные крики под окнами слушать.
И ведь дед Ефим был прав. Искусство не спрашивает разрешения. Оно, как весенний ручей, пробивается там, где находит щель. Великий танцор Рудольф Нуреев мог пуститься в пляс на вокзале, охваченный внезапным порывом. Так и Сара, настоящий мастер и одержимый служитель ритма, не мог загнать свою музу в рамки клубного расписания. Она требовала выхода, и он давал ей эту свободу, делясь своим одиноким, прекрасным безумием со всем спящим миром.
Прошли годы. Я уехал из Сосновки, как и многие. Но связь с малой родиной не прерывалась. В одном из разговоров по телефону мама обмолвилась: «А наш Сашка-барабанщик, помнишь? Совсем было опустился, но выкарабкался. Устроился в музыкальную школу в райцентре, детей учит. Говорят, очень строгий, но ребята его обожают. И представь, по вечерам иногда выходит на балкон свою установку ставить. Жена уже не ругается, привыкла. А соседи говорят, что если долго не играет, то даже как-то непривычно, словно чего-то не хватает в нашей ночной тишине...»
Я представил себе эту картину: темное, усыпанное звездами небо над тихим поселком, и под ним — силуэт человека, слившегося в едином порыве с ритмом вселенной. И понял, что Сара не просто не сдался. Он нашел свой путь. Его муза, шумная и требовательная, в конечном итоге привела его не к пропасти, а к тихой, но настоящей гавани. И теперь его дар, этот дикий, ночной поток энергии, нашел себе новое, благодатное русло, чтобы передать эстафету новым поколениям. И где-то там, в глубине тайги, под мерный стук метронома уже рождается новый ритм — четкий, уверенный и полный надежды.