Корни: подкидыш и батрачка
История великих людей часто начинается с легенды, и Георгий Жуков — не исключение. Только его легенда — не про знатное происхождение и фамильные замки, а про суровую правду жизни, замешанную на сиротстве, нищете и каторжном труде. Чтобы понять, из какого теста был слеплен будущий маршал, нужно копнуть в его родословную, которая обрывается уже на отце. Константин Артемьевич Жуков был подкидышем. Классическая история для Российской империи: младенец в корзине у дверей московского Воспитательного дома, этого конвейера по спасению и перемалыванию бесприютных душ. При нем — короткая записка, крик отчаяния безымянной матери: «Сына моего зовите Константин». Так и записали. Отчество дали по первому встречному — Артемьевич, в честь то ли сторожа, то ли дворника, нашедшего сверток.
Фамилию он тоже не унаследовал, а получил. В те времена Московский воспитательный дом был не только приютом, но и своего рода биржей труда для бедных крестьянок. За небольшую плату, рубля три-четыре в месяц, они забирали сирот в свои деревни на «вскормление». Для нищей калужской деревни это был целый промысел, позволявший сводить концы с концами. Так двухлетний Костя попал к бездетной вдове Аннушке Жуковой из деревни Стрелковка. Она дала ему свою фамилию и какую-никакую крышу над головой. Но счастье было недолгим. Аннушка умерла, когда мальчику было всего восемь, и приемный сын снова оказался один. Пришлось идти в люди — в ученики к сапожнику в Угодский Завод.
Константин ремесло освоил, но жизнь его не баловала. Позже он, как и многие, подался на заработки в Москву, в мастерскую немца Вейса. Но столичная жизнь требовала крепких нервов и трезвой головы, а с последним у Константина Артемьевича бывали проблемы. Как позже вспоминал сам маршал, отец любил заглянуть в трактир, и заработанные деньги нередко оседали там же. В конце концов, то ли из-за пьяного дебоша, то ли просто от усталости и возраста, ему пришлось вернуться в деревню. Так и жил — сапожничал для односельчан, которые платили редко и мало. Человек он был, судя по всему, уважаемый — избирали ходатаем по общественным делам, — но тяжелый и вспыльчивый. Сыну он доносил отцовские истины единственным понятным ему способом — через шпандырь, сапожный ремень.
Мать будущего маршала, Устинья Артемьевна, была ему под стать — женщина несгибаемой воли и недюжинной силы. Говорили, мешки пятипудовые с зерном таскала играючи. Она была из соседней деревни Черная Грязь, из семьи Пилихиных. Жизнь ее тоже помотала: рано овдовев, осталась с ребенком на руках, батрачила по зажиточным соседям, чтобы прокормиться. Пережила и то, о чем в деревне шептались за спиной, — короткую жизнь сына, появившегося на свет без церковного благословения, что было сродни несмываемому пятну. Но Устинья не сломалась. Встретив вдовца Константина Жукова, который был старше ее лет на двадцать, она вышла за него замуж, родила дочь Марию и сына Георгия.
Их семья была типичным примером выживания в условиях, где каждый день — борьба. Жили в ветхой избе, которая однажды просто осела, и пришлось зимовать в сарае. Хлеба своего хватало до середины зимы, дальше перебивались заработками родителей и помощью соседей. Устинья зимой, когда полевые работы заканчивались, возила товары из Малоярославца в Угодский Завод — извозчицей на своей лошаденке. Это была жизнь на грани, где не было места сантиментам, а характеры закалялись, как сталь, — в нужде, труде и суровых нравах. Именно из этой среды, из этой смеси отцовского упрямства и материнской стойкости, и вышел Георгий Жуков.
Деревенское детство и московская наука
Деревня Стрелковка конца XIX века — это мир, далекий от столичного блеска и политических бурь. Здесь время текло по-другому, подчиняясь ритму полевых работ и церковных праздников. Для маленького Егора Жукова, как его звали в детстве, этот мир был суровой, но единственно возможной реальностью. С малых лет он познал крестьянский труд: ворошил сено, жал рожь, ловил рыбу в речке Огублянке, которая в голодные годы была серьезным подспорьем. Именно во время жатвы он получил свое первое «ранение» — случайно полоснул серпом по мизинцу левой руки. «Сколько лет с тех пор прошло, а рубец... сохранился и напоминает мне о первых неудачах на сельскохозяйственном фронте», — с иронией писал он десятилетия спустя.
Отношения с отцом были непростыми. Константин Артемьевич, человек с тяжелой судьбой, предпочитал вести воспитательные беседы языком, который не требовал лишних слов, — языком сапожного ремня. Главным педагогическим инструментом в семье был отцовский шпандырь. Но Егор с детства проявлял упрямство, которое позже назовут железной волей. «Сколько бы он ни бил меня, терпел, но прощения не просил», — вспоминал маршал. После одного особенно доходчивого урока отцовской любви он сбежал из дома и трое суток прятался в конопле у соседа, пока его, продрогшего и голодного, не нашли. Эта детская закалка, это умение терпеть и не сдаваться, несомненно, стало частью его характера.
Несмотря на нищету, родители понимали ценность грамоты. В семь лет Егора отдали в церковно-приходскую школу в соседнем селе. Три класса образования — это все, что они могли ему дать. Но учился он на удивление хорошо, окончив курс с похвальным листом. Для семьи это была настоящая гордость. Мать подарила новую рубаху, а отец сшил первые в его жизни настоящие сапоги. «Ну вот, теперь ты грамотный, — сказал отец. — Можно будет везти тебя в Москву учиться ремеслу». Перспектива была незавидная, но единственно возможная. Сам Егор мечтал о типографии, но у Жуковых не было знакомых, кто мог бы его туда пристроить.
Решение подсказала жизнь. Брат матери, Михаил Артемьевич Пилихин, к тому времени прочно обосновался в Москве и владел собственной скорняжной мастерской. Он был классическим примером человека, сделавшего себя сам: пришел в столицу босоногим мальчишкой, выучился на мастера-меховщика, скопил денег и открыл свое дело. Ремесло скорняка считалось престижным и прибыльным, и мать решила просить брата взять Егора в учение. Так в 1908 году одиннадцатилетний мальчик из калужской деревни отправился в Москву, навстречу новой, совершенно другой жизни.
Это был прыжок из одного мира в другой. Из тихой, патриархальной Стрелковки — в гудящую, многолюдную, пахнущую деньгами и порохом Москву начала XX века. Впереди были годы тяжелого ученичества, которые сам Жуков в своих мемуарах описывал мрачными красками. Но именно там, в тесной мастерской, среди запаха мездры и дорогих мехов, начался его долгий путь наверх. Деревенское детство закончилось, начиналась суровая московская наука выживания.
Дядя Миша и скорняжное ремесло
Попав в Москву, Егор Жуков очутился в царстве своего дяди, Михаила Пилихина. И здесь начинаются разночтения, характерные для любой биографии, где сталкиваются личные воспоминания и официальная идеология. В своих мемуарах, написанных в советское время, опальный маршал изобразил дядю типичным эксплуататором-мироедом. Дескать, тот был жаден, нещадно обирал богатых заказчиков, а учеников, включая родного племянника, держал в ежовых рукавицах, а для лучшего усвоения материала не гнушался и убедительных отеческих внушений. Картина получилась идеологически выверенная: бедный родственник страдает под гнетом разбогатевшего капиталиста.
Однако воспоминания двоюродного брата Жукова, Михаила Михайловича Пилихина, рисуют совсем иную картину. По его словам, семьи были дружны, Егор еще до переезда в Москву часто гостил у дяди, они вместе с его сыновьями рыбачили и играли. В мастерской, конечно, порядки были строгие, но без той демонической жестокости, о которой писал маршал. Егор ел за одним столом с семьей, спал на полатях вместе со старшим двоюродным братом Александром, и если от хозяина и доставалось, то всем одинаково, без различия — сын ты или племянник. Скорее всего, истина где-то посередине. Дядя был строгим и требовательным хозяином, а ученичество в те времена — не сахар. Но и чудовищем, каким его выставил Жуков, он, вероятно, не был. Маршалу, писавшему мемуары под бдительным оком партии, просто необходимо было дистанцироваться от «классово чуждого» родственника.
Работа в мастерской была тяжелой. Подъем в шесть утра, подготовка рабочих мест для мастеров. Рабочий день длился одиннадцать, а в сезон и все пятнадцать часов. Спали ученики тут же, в мастерской, на полу. За малейшую оплошность следовало немедленное и весьма чувствительное напоминание о правилах мастерства. Но Егор, с его деревенской хваткой и упрямством, быстро освоился. Он усердно изучал скорняжное искусство, был исполнителен и аккуратен. Дядя это оценил. Уже через два года он перевел толкового племянника из подмастерьев в магазин — на более чистую и ответственную работу. Ему стали доверять разносить заказы по всей Москве, а позже — даже получать деньги в банке.
Вершиной доверия стала поездка на знаменитую Нижегородскую ярмарку. Это было грандиозное событие, сердце всей российской торговли. Для деревенского парня, еще недавно не видевшего ничего шире своей речки, это было потрясением. Здесь он впервые увидел Волгу. «Я смотрел на нее и не мог оторвать восхищенного взгляда, — писал он. — Теперь понятно, почему о Волге песни поют и матушкой ее величают». На ярмарке он помогал дяде в лавке, упаковывал товар, отправлял его по реке и железной дороге. Он увидел изнанку большого бизнеса, научился общаться с разными людьми и понял, что такое настоящие деньги.
К пятнадцати годам его, как и взрослых мастеров, стали называть уважительно по имени-отчеству — Георгий Константинович. Он прошел суровую школу, но вышел из нее не сломленным, а окрепшим. Он освоил ремесло, которое могло обеспечить ему безбедную жизнь, научился дисциплине и ответственности. Дядя Миша, вопреки позднейшим рассказам племянника, дал ему не только профессию, но и путевку в жизнь. Он разглядел в упрямом деревенском мальчишке «головастого парня» и, как мог, готовил его к взрослой жизни.
Грамота, девки и первый пиджак
Став мастером, Георгий Жуков начал новую жизнь. Он съехал из дядиной мастерской на частную квартиру в Охотном ряду, снимая койку у вдовы за три рубля в месяц. Зарплата в 25 рублей — столько же получал и хозяйский сын Александр — позволяла не только помогать родителям, но и почувствовать себя человеком. Он начал одеваться как настоящий франт: хороший костюм, зимнее пальто на меху с каракулевым воротником — все это было символом его нового статуса. Тяжелые годы ученичества остались позади.
Тяга к знаниям его не оставляла. Вместе с двоюродным братом Александром, который стал его лучшим другом, они продолжали заниматься самообразованием. Читали все подряд: от приключенческих романов о Шерлоке Холмсе и Нате Пинкертоне до научно-популярных книг. Георгий даже поступил на вечерние общеобразовательные курсы, чтобы получить аттестат за полный курс городского училища. Правда, закончить их тогда не удалось. В мемуарах он свалил вину на дядю, который якобы запретил ему учиться после того, как застал учеников за игрой в карты. Скорее всего, причина была прозаичнее: совмещать учебу с пятнадцатичасовым рабочим днем было почти невозможно. Аттестат он все же получит, но гораздо позже, в 1920 году, сдав экзамены экстерном уже будучи красным командиром.
Молодость брала свое. В деревне, куда он теперь приезжал на побывку настоящим столичным щеголем, он пользовался успехом у девушек и заслужил репутацию «грозы девок» и отменного плясуна. Здесь же проявился его взрывной, неукротимый характер. Из-за приглянувшейся ему девушки Мани Мельниковой он вступил в конфликт с местным почтальоном, который пригрозил ему револьвером. Егор, не тратя времени на дипломатию, обезоружил ревнивца, отправив его главный аргумент в ближайшие заросли, и как ни в чем не бывало продолжил танцевать. Он не терпел, когда ему становились поперек дороги. Вся его жизнь будет подтверждением этого правила.
Была и серьезная влюбленность — в дочь хозяйки квартиры Марию Малышеву. Они даже собирались пожениться. Но, как писал сам Жуков, «война, как это всегда бывает, спутала все наши надежды и расчеты». Он был молод, полон сил и планов на будущее. Казалось, впереди его ждет судьба успешного мастера-скорняка, хозяина собственного дела, семейная жизнь. Он уже доказал, что может добиться своего трудом и упорством. Он проявил себя и как смелый человек, не растерявшись во время пожара в соседней деревне и вытащив из горящего дома детей и старуху. Он научился жить в большом городе, зарабатывать деньги, ценить дружбу и отстаивать свои интересы. Он был готов к мирной, созидательной жизни. Но история распорядилась иначе.
Война стучится в двери
Лето 1914 года взорвало привычный уклад жизни. Весть о начале Первой мировой войны докатилась до Москвы и вызвала бурю патриотических чувств, смешанных с растерянностью и тревогой. По городу прокатилась волна погромов немецких и австрийских магазинов. Молодежь, особенно из зажиточных семей, охваченная ура-патриотической пропагандой, записывалась добровольцами на фронт. Двоюродный брат Жукова, Александр Пилихин, тоже поддался этому порыву. Он звал Георгия с собой, но тот отказался.
Это было не проявление трусости или отсутствия патриотизма. Это была трезвая крестьянская рассудительность. Жуков видел на улицах Москвы людей, которых война вернула домой, щедро расплатившись с ними за храбрость чужими конечностями и разбитым здоровьем. Старый мастер из дядиной мастерской, Федор Иванович, сказал ему простые и убедительные слова: «Александру есть за что воевать, у него отец богатый. А тебе, дураку, за что? За то, что твоего отца выгнали из Москвы, а мать с голоду пухнет?». Эта логика была ему понятна. Он не хотел умирать за чужие интересы. У него была профессия, любимая девушка, планы на жизнь.
В мемуарах Жуков позже присочинил историю о том, как дядя предлагал ему «откосить» от армии, устроив освобождение по болезни, а он гордо отказался, заявив о своем долге защищать Родину. Скорее всего, этого разговора никогда не было. У мелкого ремесленника Пилихина вряд ли были связи, чтобы провернуть такое дело, да и стоило это огромных денег. Жуков просто решил ждать своей очереди, как и миллионы других его сверстников. Он не рвался на войну, но и бегать от призыва не собирался. Он был готов честно исполнить свой долг, когда придет время.
Это время пришло в августе 1915 года. В связи с огромными потерями на фронте был объявлен досрочный призыв молодежи 1896 года рождения. Получив повестку, Жуков съездил в деревню попрощаться с родителями. 7 августа 1915 года его призвали в Императорскую армию. В Малоярославце призывная комиссия, оценив его крепкое телосложение, отобрала его в кавалерию. В тот же день с группой новобранцев он отправился в Калугу, в запасной батальон. Жизнь скорняка Георгия Жукова закончилась. Начиналась жизнь унтер-офицера, а затем и маршала Георгия Жукова. Первая мировая война, которую он не выбирал, стала его настоящим университетом и определила всю его дальнейшую судьбу.