Весна наступала тяжело. Сугробы таяли грязно, неохотно, будто с сожалением уступая асфальту, который подтаивал, покрываясь ямами и ржавой слякотью.
Под окнами было сыро, капало с подоконников, капало с крыш, и всё это стекало в серые лужи, пахнущие гнилью.
Из подъездов — привычный дух варёной капусты, старого линолеума, влажных сапог. Люди проходили мимо, втянув головы в плечи, закутавшись в шарфы, отрешённые и серые, как само небо над ними.
В доме отопление ещё не отключили, но от батарей шёл не жар, а вялое, уставшее тепло, словно и они выдохлись за зиму.
Всё вокруг будто находилось в полусне: троллейбусы гремели медленнее, люди в очередях молчали больше, воздух тягучий, туманный, как будто завис над городом плёнкой.
Лена — Лена всё тише дышала. Она двигалась медленно, как в воде, будто внутри неё вместе с ребёнком росла ещё и тишина. Тишина, в которой не было покоя — только тревожное ожидание.
Дни становились длиннее, но света от этого больше не становилось. Окна были мутные, за ними — серое небо, одинаковое и утром, и днём. Мир вокруг жил в режиме ожидания.
Весны, тепла, перемен. Лена — тоже ждала. Но чего именно — не знала. Может, момента, когда наконец появится собственное право на выбор. Или хотя бы голос. Своё слово.
— Надо уже определяться с роддомом, — сказала однажды Мария Ивановна за обедом. — У моей подруги внучка рожала — так через знакомство устроились. Всё по высшему классу. Без очередей. Без этих ваших экспериментов. Врачи старой закалки. Надёжные. Надо, чтобы надёжно, Лена. Чтобы как положено, как у всех. Чтобы потом не жаловаться.
Лена подняла взгляд от тарелки. Суп был пересолен. Солёность царапала горло, как всё, что звучало из уст свекрови в последние недели. Слова — будто осколки соли, вонзались в горло, в сознание.
— Я подумаю, — мягко сказала она. Почти шёпотом, неуверенно, словно просила разрешения.
— А думать тут нечего, — отмахнулась Мария Ивановна, как будто от назойливой мухи.
— Я уже всё узнала. В роддоме на Тихорецкой. Там акушерка моя знакомая. Я тебе всё устрою. Только скажи — и всё. Схватки начнутся — поедем прямо туда. Я с тобой. Ты не волнуйся. Всё будет под контролем. Я с такими вещами не шучу.
Она говорила уверенно, даже торжественно. Словно вручала медаль. Как будто подготовила маршрут и теперь вручала Ленe билет без права возврата.
Лена слушала и чувствовала, как будто в неё вставляют руки. Щупают. Поворачивают. Переставляют местами. Пространство сужалось. Стены сжимались. Комната — как коробка. Тело — как инвентарь. Она — как пустое место.
— Я хочу сама выбрать, — вдруг сказала она. Слова прозвучали неожиданно. Тихо, но твёрдо. Даже для неё самой.
Мария Ивановна отложила ложку. Постучала ею по столу, будто звала к порядку.
— Что ты хочешь выбрать? Ты понимаешь, о чём говоришь? Это роды, Лена! Это не игрушки! Это не кино! Тут выбирать нельзя! Надо делать, как правильно. Как безопасно. У тебя опыта нет, а у меня — есть. И у Воронцовой — есть. Она роды принимала ещё при Брежневе. Такие врачи — на вес золота.
— Именно поэтому я хочу поговорить с врачом. Сначала. Посмотреть. Понять. Узнать. Почувствовать, что мне подходит. Я же не против. Просто хочу разобраться. Хочу понять сама.
— Ага, — хмыкнула свекровь. — Посмотреть. Понять. Вон моя соседка Светка тоже «понимала». Так рожала три дня! В ванной. Одна. Муж сбежал. Ты хочешь как она? Или ты просто опять капризничаешь? У нас нынче все умные стали. Только рожать — не умеют. Телевизора насмотрелись, журналов начитались. А на деле — сопли да слёзы.
Лена молчала. Потом встала. Помыла посуду. Терла тарелки, как будто пыталась отмыть не суп — а разговор. Вода была холодная, средство заканчивалось. Пальцы скользили по фарфору, как по собственным сомнениям. Каждый круг губки — как попытка стереть бессилие. Но оно не уходило.
На следующий день Мария Ивановна пришла с бумагой. На листе — адрес, номер телефона, фамилия. Подчёркнуто фиолетовой ручкой: «И. А. Воронцова — лучшая акушерка, двадцать лет стажа, православная». Буквы крупные, уверенные, будто крик на бумаге. Лена долго смотрела на лист.
— Я не знаю, кто это, — наконец сказала она. Голос был ровный, но в нём звучала тонкая нить тревоги.
— А ты и не должна знать! Я знаю! Я доверяю! Это главное! — голос Марии Ивановны стал твёрже, суше. Сталь, закалённая десятилетиями уверенности в своей правоте.
Лена сложила лист пополам. Положила в ящик стола. Закрыла. Села на кровать. Долго смотрела в окно. За стеклом капало, капли бежали по стеклу. На улице мальчишки бросали снежки в тающий сугроб. Смех, вода, звон — как будто весна пробиралась только к ним. К тем, у кого ещё не отняли право решать. Кто мог играть. Кричать. Мечтать.
Вечером она пошла в женскую консультацию. Сама. Без предупреждения. Без разрешения. Без «можно». Очередь была длинной, в коридоре пахло спиртом, влажными куртками, пыльными пальто. На стене — плакат с надписью: «Будущее начинается с заботы». Лена смотрела на него и думала: а где забота обо мне? Где моё будущее? Где я?
Люди в коридоре сидели молча. Кто-то листал газету, кто-то клевал носом. Кто-то смотрел в пустоту. Время двигалось медленно, как капли из старого крана.
Уставшие женщины, пахнущие варёным, чесноком и страхом. Беременность в этих стенах — не праздник, а необходимость. Обязанность. Процесс. Как на производстве.
Когда её позвали, врач была уставшая. Молодая. С тёмными кругами под глазами. Но выслушала. Спросила. Записала. Предложила варианты. Не давила. Просто говорила. По-человечески. Не как учитель. Не как свекровь. Как человек.
— Вы имеете право выбрать, — сказала она. — Даже если вас отговаривают. Это ваше право. Ваша беременность. Ваш выбор. Главное — чтобы вам было спокойно. Чтобы было ощущение, что всё — ваше. А не чьё-то.
И Лена поняла: она может выбрать. Её тело — не в аренде. Её страх — не каприз. Её ребёнок — не проект свекрови. Это — её. Её тепло. Её решение. Её история.
Она вышла на улицу, и воздух показался ей другим. Пахло весной. Или просто свободой. Был вечер, фонари светили тускло, но всё же — светили. А в груди у Лены было чувство, как будто она вернулась с далёкой дороги. К себе. На шаг ближе.