— Не пущу тебя за этого прохвоста! — отрезала мать, словно рубила топором. — И точка! Раз и навсегда!
— Мама, о замужестве пока и речи быть не может, — сдержанно возразила Елена, стараясь не поддаваться на провокацию. — Мы с Егором только начали встречаться, присматриваемся друг к другу.
— Встречаться? Забудь! — в голосе матери зазвенели ледяные колокольчики, предвещая бурю. — Не пара он тебе!
— Почему? Чем он тебя так взбесил? — Елена почувствовала, как внутри закипает раздражение.
— Да у него на лбу алименты написаны! — безапелляционно заявила мать.
Елена закатила глаза. "Ну вот, началось…"
— Мам… В наше время найти мужчину без прошлого — все равно что единорога поймать. Ты о чем вообще?
— О том, что ты через пару месяцев волком заголосишь! — Мать покачала головой, словно видела будущее как на ладони. — Поверь, я мужчин насквозь вижу!
— И что ты предлагаешь? Бежать от него, сверкая пятками?
— Ищи другого! Достойного!
— Ну да, — усмехнулась Елена, в ее голосе сквозила горькая ирония. — В моем-то возрасте, как за новым платьем в бутик сбегать, — щелкнуть пальцами и вот он, идеал! Как будто они, словно спелые яблоки, на ветках висят, только руку протяни…
— Ах, вот как заполошно тебе замуж захотелось, так уж тебе и карты в руки, — парировала мать, небрежно вздернув плечи. — Кого искать, где приглядывать – должна бы сама знать. Но мое слово – кремень. С этим пройдохой – ни под венец, ни на свидание! Заруби себе на носу!
После тягучей паузы, повисшей между ними словно натянутая струна, Елена тихо промолвила:
— С предыдущим моим поклонником, помнится, ты тоже танцевать не велела. Осмелюсь напомнить, чем же он тебе так поперек горла встал?
— Да у него на лбу неоном светилось – аферист! — проворчала мать, отводя взгляд. — Я-то его, в отличие от тебя, сразу насквозь увидела. Не может такой писаный красавец искренне полюбить такую… серую пташку, как ты!
Елена проглотила обидную шпильку и продолжила с напускным спокойствием:
— Ладно. А самый первый кавалер-то мой чем не угодил? Ах да, у него профессия – спасатель, опасная. Вдруг, не дай бог, вдовой оставит… Интересно, а какая, по-твоему, профессия вообще не опасная? Разве что лежать пластом?
В голосе матери зазвучала неприкрытая обида, словно ядовитый шип, выпущенный в сердце Елены.
— Ну и злопамятная же ты! — с укоризной покачала головой она.
— Я не злопамятная! Просто…
— Да еще какая злопамятная! — мать перешла в решительное наступление, будто генерал, ведущий в бой свою армию. — Ты попрекаешь меня тем, что было сто лет назад, хотя, по-хорошему, должна быть благодарна за то, что я уберегла тебя от безрассудства!
— Мама, я давно уже не ребенок! — в голосе Елены прорезались стальные нотки. — Мне, на минуточку, уже сорок с хвостиком!
— И что с того? Это снимает с тебя ответственность за мать? — последовал неожиданный, словно удар хлыстом, ответ.
Елена на мгновение потеряла дар речи, словно налетела на невидимую стену.
— Ты это к чему, мама?
— Кто будет нести за меня ответственность, когда я останусь совсем одна? — в глазах матери плескалась обида, смешанная с горьким укором, словно в мутной воде отражалось разбитое зеркало надежд. — Ты, значит, будешь упиваться своим семейным счастьем, а я тут буду доживать свой век в одиночестве? И для чего тогда я тебя растила, спрашивается? Для чего столько сил в тебя вложила, а? Чтобы в старости остаться всеми забытой и сгинуть в этих холодных стенах?!
Мать смотрела на Елену взглядом, в котором читалось едва скрываемое торжество, и уверенность девушки, еще минуту назад казавшаяся незыблемой, пошатнулась.
— С чего ты взяла, что замужество освободит меня от бремени ответственности за тебя? – процедила она, словно смакуя каждое слово.
— С того, что ты меня хочешь бросить! – вырвалось у матери, словно предсмертный крик.
Внезапный, театральный всхлип сотряс воздух. Она схватилась за грудь, из уст вырвался мучительный стон. Испуганная Елена бросилась к матери, и та, словно королева, удостоила ее милостью – позволила проводить себя до гостиной и бережно уложить на диван. Лишь убедившись, что матери ничего не угрожает, Елена покинула комнату, оставив дверь чуть приоткрытой – тонкая щель, сквозь которую сочилась не только тишина, но и невысказанные обиды.
Елена и ее мать делили уют двухкомнатной квартиры, словно две пленницы одной клетки. Их отношения напоминали гладь озера, обманчиво спокойную, под которой таились подводные течения. Материнский контроль был тотален, словно невидимая смирительная рубашка, сковывающая каждый шаг Елены. Неудивительно, что первый робкий роман случился лишь на первом курсе – тайная вылазка за пределы дозволенного. Их встречи, словно украденные мгновения счастья, были недолгими и горько-сладкими на вкус. Вскоре юношу, словно нежеланного гостя, изгнали из их жизни – отчислили за неуспеваемость, и он вернулся в свой провинциальный город, оставив Елену наедине с властной тенью матери.
После этого Елена не раз пыталась вымостить дорогу к личному счастью, но каждый раз на ее пути вставала непробиваемая стена – мать. Любой избранник, по мнению родительницы, был недостоин ее кровиночки. Попытки отстоять свое право на выбор оборачивались громом и молниями – материнскими истериками и неизменным визитом «Скорой помощи».
Впрочем, к своим тридцати пяти Елена, словно птица, вырвавшаяся из клетки, решила, что больше не позволит матери дергать за ниточки ее судьбы. Поэтому она, подобно заговорщику, продолжала тайные встречи со своим новым возлюбленным, Егором.
Несколько дней спустя скорбная весть пронзила сердце Елены – умерла ее любимая бабушка. Свой скромный домик с участком она завещала ей и своей младшей дочери, Галине. Когда мать узнала, что ее имя не упомянуто в завещании, обида затмила ей разум, и три дня дом погрузился в тягостное молчание.
— Поезжай туда, — будто ничего и не случилось, процедила она на четвертые сутки. — Разберись со своей унаследованной развалюхой. Там, наверняка, такой хаос, что сам черт ногу сломит!
Елена послушно заняла место в электричке, и уже через полчаса вагон мерно покачивал ее в направлении знакомого с детства поселка. Воспоминания волнами нахлынули, стоило только составу затормозить у платформы. Бабушкин домик, вопреки прожитым годам, не хмурился ветхостью, а приветливо смотрел на мир свежевыкрашенными ставнями.
Первым делом Елена направилась к тете Гале, чья калитка была едва ли не вплотную к бабушкиной. Тетушка встретила племянницу с распростертыми объятиями, защебетала радостно, словно весенняя птаха.
— Разберешься с делами, забегай на чай, душевно поговорим, — просияла она.
В доме царил порядок, лишь бабушкин архив ждал хозяйских рук. Елена с энтузиазмом взялась за разбор, с ностальгической улыбкой рассматривая пожелтевшие семейные фотографии. Вдруг, словно по мановению судьбы, под руку попалась толстенькая тетрадка в клетку. Ровный, чуть дрожащий от времени бабушкин почерк покрывал больше половины страниц.
Елена замерла, сердце бешено застучало в груди. Это был личный дневник.
«А что, если… прочитать?» – мысль промелькнула дерзкой искрой.
С детства усвоив неписаный закон о неприкосновенности чужих тайн, Елена колебалась. Но тут же вкрадчивый голос рассудка нашептал: если бы бабушка, до последних дней сохранившая острый ум, не хотела, чтобы дневник увидели, она бы давно предала его огню или спрятала так, чтобы никто не нашел… Убаюкав остатки совести, Елена открыла первую страницу.
Некоторые записи дневника были пропитаны горечью по отношению к матери. В частности, бабушка изливала душу на страницах:
«Я на все сто… Да что там, на миллион процентов уверена: в гибели Нины и Кирилла виновна Вера. Никаких прямых доказательств у меня нет, лишь обрывки слов Гали, да и те — тени косвенных подтверждений. Но я не желаю больше видеть ее, эту змею подколодную, рядом с собой. Вычеркиваю ее из завещания. Пусть этот дом и участок достанутся только Гале и Леночке.»
Елену словно ледяной волной окатило. Речь шла о дяде и тете, которых она почти не помнила, лишь смутные образы из раннего детства. Считалось, что произошел трагический несчастный случай, но… Если верить бабушкиным словам…
— Несчастный случай — лишь ширма? — прошептала Елена, хмуря брови.
Запись была сделана более тридцати лет назад. Бабушка хранила молчание долгие годы, и лишь тринадцать лет спустя вновь коснулась этой болезненной темы. К изумлению Лены, в этот раз речь шла о ней самой:
«Чем старше становится Лена, тем реже она навещает меня. Такая светлая девочка, вся в Нину, да упокоится душа ее… А Вера превратила бедную сироту в бесправную служанку, помыкает ею, словно безжалостный тиран. Наверняка это Вера не пускает Лену ко мне, боится, что я проговорюсь, и правда вырвется наружу… Зачем, зачем я только пошла у Веры на поводу?»
Голова Елены закружилась в вихре вопросов. Какую тайну так трепетно оберегала бабушка? Почему она назвала ее сиротой? Разобраться в этом сумраке могла лишь тетя Галя. Еще не поздно, и Елена, подгоняемая тревожным предчувствием, решила навестить родственницу.
— Тетя Галя, прошу, проясните мне кое-что, — взволнованно произнесла Елена, когда добрая тетушка усадила ее за стол, наполнив комнату ароматом ежевичного пирога.
— Что тебя тревожит, милая? — с участием спросила тетя Галя.
Елена открыла заветный бабушкин дневник и дрожащим голосом зачитала те роковые строки, что так глубоко запали ей в душу.
— Почему бабушка винит маму в гибели тети Нины и дяди Кирилла? — с мольбой в голосе спросила она.
Тетя Галя тяжело вздохнула, и тишина в комнате сгустилась, словно перед грозой. Наконец, нарушив молчание, она начала свой рассказ:
— Ты была совсем крохой, едва ли тебе исполнилось два года, — голос тети звучал глухо и печально, словно доносился из далекого прошлого. — Нину и Кирилла пригласили на день рождения первенца их друзей. По дороге они заехали к Вере, твоей маме, которая до этого настойчиво звала их в гости. Я тоже была там. Они, помню, очень спешили, но Вера, словно околдованная, накрыла стол, угощала чаем и умоляла задержаться хоть на пять минут…
Тетя Галя говорила, а Елена, затаив дыхание, видела все, словно сквозь мутное стекло времени.
— Кирилл спешил, словно за ним гнались тени. Лишь бы Вера не цеплялась за него, схватил первую попавшуюся чашку. А та, словно призрачная тень, бросилась к нему, с криком, полным отчаяния: «Это не твой чай! Это для нее!» Он же, не обратив внимания на ее вопль, осушил чашку залпом, словно торопился выпить свою судьбу, и отрывисто скомандовал: «Поехали!» И они уехали… навстречу своей погибели.
Тетя Галя умолкла, словно оборвалась струна. По лицу ее пробежала тень мучительной памяти, но она, собравшись с силами, продолжила:
— Эту сцену, Леночка, я помню до мельчайших деталей, словно вчера это было. Застыла она у меня перед глазами.
— А дальше? — прошептала Елена, едва слышно.
Ей уже все было ясно, горькая истина прорастала в сердце, но она жаждала услышать подтверждение из уст тети, словно надеялась, что это всего лишь кошмарный сон.
— Ну, а что дальше? — устало махнула рукой тетя Галя. — Кто теперь разберет, что там произошло на той дороге? Регистраторов тогда и в помине не было… Темнота, да и только.
— Они погибли тогда, да? — Елена боялась произнести это вслух.
— Кирилл не справился с управлением, — тихо кивнула тетя Галя. — Они оба погибли на месте. Смерть забрала их мгновенно.
Перед Еленой, словно раскрывалась бездна, обнажая страшную правду. Но верить в то, что ее мать была причастна к гибели родной сестры, она не хотела, не могла. С мольбой во взгляде, она устремила глаза на тетю, словно ища спасения, и проговорила…
— А… Тёть Галь, вы правда уверены, что это мама тогда…
— Не смей называть Веру мамой! — голос тёти Галины звенел сталью. — Твои родители – Нина и Кирилл. Вера – твоя тётя, и точка.
В голове Елены вновь закружился хоровод обрывков мыслей.
— Ничего не понимаю… — прошептала она, чувствуя, как мир теряет очертания.
— А и понимать-то нечего, — отрезала тётя Галя, словно отрубая концы запутавшейся нити.
По её словам выходило, что Вера, словно тень, тайно вздыхала по Кириллу, мужу младшей сестры Нины.
— Мы с мамой давно приметили: стоило Ниночке отлучиться, как Вера начинала стрелять глазками в Кирилла, словно хищная птица, высматривающая добычу. Но он любил Ниночку… без памяти, до безумия, — она перевела взгляд на племянницу и легонько, но ободряюще похлопала её по руке. — И тебя любил. Вера же, разведенка бездетная, вся извелась от зависти. Как же, у младшей сестры – муж пригожий, брак счастливый, да ещё и дочка на радость. Зависть, она, знаешь ли, как ржавчина, душу точит.
— Я… — словно издалека отозвалась Елена, голос дрожал и терялся в воздухе.
— Да…
Тетя торопливо смахнула предательски выступившие слезы, стараясь вернуть себе самообладание.
— Доказать причастность Веры тогда не удалось. Я не видела, чтобы она что-то подсыпала или подливала в чай, понимаешь? Но по ее реакции… по той змеиной радости в глазах… я поняла, что она жаждала смерти именно твоей матери. Чай предназначался ей. Вера, будучи врачом, наверняка знала, чем отравить, какую дозу рассчитать, чтобы вызвать остановку сердца или… что-то еще ужасное.
— А… а я где была тогда? — прошептала Елена, чувствуя, как мир вокруг нее рушится на осколки.
— Тебя они оставили у мамы. У твоей бабушки. Когда твоих родителей не стало… Вера… эта Вера… она оформила над тобой не опекунство, как я ожидала, а… родительство. Представляешь? Сказала, что так будет лучше, чтобы у тебя не было психологической травмы…
— И попросила бабушку ничего мне об этом не говорить, — с горечью выдохнула Елена.
— Да. И меня, кстати, тоже.
— Бабушка тоже, значит, подозревала ее? Не зря же переписала дом и участок на нас с вами?
— Она знала лишь то, что я рассказал. Но, видимо, да, подозревала.
Обратная дорога терзала Елену вихрем мыслей. Завеса тайны пала, и истина предстала во всей своей неприглядности. Теперь-то стало ясно, почему женщина, которую Елена три десятка лет наивно считала матерью, относилась к ней с таким холодным потребительством.
— Что ж, теперь я знаю, что делать, — прошептала она, и в голосе ее звенела сталь. — И угрызения совести мне не грозят.
Щелкнув ключом в замке, Елена вошла в квартиру. Не тратя времени на пустые формальности, она сняла дорожную сумку с антресолей и принялась торопливо собирать вещи. Внезапный голос за спиной заставил ее вздрогнуть – это новоявленная мачеха нарушила ее сосредоточенность.
— Да ты с ума сошла! — проревела Вера, словно раненый зверь. — Куда это ты намылилась? Что задумала, чертовка?!
— К Егору, — отрезала Елена тоном, способным заморозить ад.
— К какому ещё Егору? Что за глупые шутки?
Елена, словно статуя, подхватила сумку и двинулась к двери, но Вера, как цепной пес, встала у неё на пути.
— Может, соизволишь объяснить, что за демон в тебя вселился? — съязвила она, в глазах полыхнул недобрый огонь.
— Отойдите, тётя Вера, — сквозь зубы прошипела Елена. — Мне не о чем с вами говорить.
— Да это… Да… Д-д-да… — от подступающей истерики Вера запнулась. — Это с какого перепуга ты вдруг "тётей" меня окрестила? А?!
В голосе зазвучала паника, она попыталась поймать взгляд Елены, но наткнулась на стену льда.
— Что там у бабушки случилось? Что тебе Галка про меня набрехала? А?
Внутри Елены вскипела ярость, застилая глаза красной пеленой. С презрением, с высоты своего роста, она обвела мачеху ледяным взглядом и тихо, но отчётливо спросила:
— Скажите, вам кошмары не снятся? Родители по ночам не являются?
Вера отшатнулась, словно от удара, лицо ее побелело, и губы задвигались беззвучно, как у рыбы, выброшенной на песок.
— Я не желаю больше иметь с вами ничего общего. Вас для меня больше не существует. И меня для вас тоже. Еще вопросы? – каждое слово Елены звучало как удар хлыста.
Вопросов не последовало. Елена пулей вылетела из квартиры, и лишь пробежав несколько лестничных пролетов, она услышала в спину истеричный крик:
— Неблагодарная!
Но даже не обернулась.
Елена сожгла все мосты, ведущие к прошлому, и начала новую жизнь в доме Егора. А Вера, словно угодив в эпицентр урагана, вдребезги рассорилась с родной сестрой. Галина с горечью осознала, что Вера навсегда останется слепа к собственным ошибкам, и от своей доли наследства отказалась в пользу племянницы, словно смывая с себя грех родства.