Тот августовский день я помню в мельчайших деталях, до сих пор чувствую на языке привкус слегка пригоревших гренок и запах утреннего кофе, который Андрей так и не допил. Утро начиналось как тысячи других. Суетливо, шумно, насквозь пропитанное обычной семейной жизнью. Дети, семилетний Егор и пятилетняя Сонечка, носились по квартире, не поделив какой-то дурацкий красный фломастер. Солнце лениво пробивалось сквозь немытые окна нашей съемной двушки, высвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе, и мне на секунду показалось, что это не пылинки, а маленькие споры грядущей беды. Муж, Андрей, сидел за кухонным столом, уткнувшись в телефон. Его большой палец быстро скользил по экрану, а на лице блуждала та отсутствующая, слегка раздраженная улыбка, которая стала его вечной спутницей в последнее время. Я поставила перед ним тарелку. Он даже не поднял головы. «Андрей, поешь», — сказала я тихо, стараясь не нарушить его хрупкое утреннее равновесие. Он что-то промычал в ответ, не отрываясь от своего светящегося прямоугольника. Я вздохнула и села напротив, пододвинув к себе стопку бумаг. Это был список. Длинный, устрашающий список всего необходимого для школы. Егор в этом году шел во второй класс, но список от этого короче не стал. Новая форма, потому что из старой он вырос так стремительно, будто его кто-то тайно по ночам растягивал. Спортивный костюм, сменная обувь, кроссовки для физкультуры, ранец, который в прошлом году выглядел таким прочным, а теперь у него заедала молния и отрывалась лямка. А дальше… дальше шла канцелярия. Десятки тетрадей в клетку и в линейку, обложки, пенал, ручки, которые теряются с космической скоростью, цветные карандаши, краски, пластилин. Я смотрела на этот перечень и физически ощущала, как сжимается что-то внутри. Это были не просто вещи. Это была огромная дыра в нашем и без того трещавшем по швам бюджете.
Я прокашлялась, чтобы привлечь его внимание. «Андрей, нам нужно поговорить о сборах в школу». Он наконец оторвался от телефона, и его взгляд стал тяжелым, недовольным. Таким взглядом смотрят на назойливую муху, которая мешает думать о чем-то важном. «Опять? Лена, мы же говорили. Денег нет». Его голос был ровным, почти безразличным, и от этого становилось еще хуже. «Я понимаю, — начала я осторожно, подбирая слова, как сапер на минном поле. — Я все понимаю. Но Егор не может пойти в школу в рваных кедах. И форма на нем сидит так, будто он ее у младшего брата одолжил, которого у него нет. Может, мы сможем как-то… урезать другие расходы? Может, твою новую приставку пока не покупать?» Я знала, что наступаю на больную мозоль. Он мечтал об этой приставке, говорил о ней месяцами. Но дети же важнее, правда? Так я думала. Он скривился, словно я предложила ему съесть лимон. «При чем тут приставка? Это для отдыха, чтобы я с ума не сошел на своей работе, пока вы тут… живете. Я и так пашу как проклятый». Он повысил голос, и Сонечка, игравшая в комнате, затихла. Мое сердце сжалось. Я ненавидела, когда он так говорил. Будто мы, его семья, были непосильной ношей, тяжелым крестом. Будто мы не жили вместе, а я с детьми была его иждивенкой, досадным недоразумением. «Но это же наши дети, Андрей… — мой голос дрогнул. — Им нужно в школу. Это не прихоть, это необходимость».
И тут его прорвало. Он вскочил, отшвырнув стул, который с грохотом ударился о ножку стола. Его лицо исказилось от ярости, вены на шее вздулись. «Необходимость? — закричал он так, что зазвенели стаканы в серванте. — Я тебе скажу, что такое необходимость! Необходимость — это платить за эту квартиру! Покупать еду! А твои списки могут и подождать! Ничего страшного, дети и в старом похо́дят! Не развалятся!» Он задыхался от гнева, а я сидела, оцепенев от ужаса и унижения. В ушах звенело. Каждое его слово впивалось в меня, как осколок стекла. Но самое страшное было впереди. Он схватил со стола свой телефон, его пальцы яростно забегали по экрану. «Нет денег? Вечно у тебя нет денег! Так попроси у своих родителей! Пусть твоя мамочка раскошелится на любимого внука!» Он выплюнул эти слова мне в лицо. А потом… потом я услышала этот тихий, но отчетливый звук. «Дзынь». Звук банковского уведомления об успешном переводе. Он сделал это прямо при мне. В тот самый момент, когда кричал, что у нас нет ни копейки на школьную форму для его собственного сына. Он что-то быстро набрал, и на его лице промелькнуло удовлетворение. Он снова посмотрел на меня, но уже другим взглядом — холодным, отстраненным. «Все. Разговор окончен». Он развернулся и ушел в комнату, громко хлопнув дверью. Я осталась сидеть за столом, в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. В ушах все еще стоял его крик и этот проклятый звук «дзынь». Я смотрела на список школьных принадлежностей, и буквы расплывались перед глазами от слез, которые я не позволяла себе пролить. Я чувствовала себя оплеванной, раздавленной. Но сквозь обиду и боль начало прорастать другое чувство. Холодное, острое любопытство. Кому? Кому он только что перевел деньги, которых у нас «нет»? Эта мысль зацепилась в моем сознании, как репей, и больше не отпускала. Это был первый камушек, который стронул целую лавину. Я еще не знала, куда приведет меня эта дорога, но чувствовала — моя прежняя жизнь только что закончилась под грохот отодвинутого стула и тихий электронный писк. Я встала, механически убрала со стола его нетронутый завтрак и выбросила в мусорное ведро. Холодные, липкие гренки. Как и вся моя жизнь в тот момент.
После той утренней сцены в воздухе повисло тяжелое, гнетущее молчание. Андрей вел себя так, будто ничего не произошло. Он вышел из комнаты через час, одетый для работы, бросил дежурное «я ушел» и захлопнул за собой входную дверь. Дети, напуганные криком, жались ко мне, и я, обнимая их, пыталась улыбаться, говорить, что папа просто устал, что все хорошо. Но внутри меня все замерзло. Вопрос «кому?» стучал в висках набатом. Весь день я ходила по квартире как в тумане. Я пыталась заниматься делами, мыла посуду, стирала, но руки двигались сами по себе, а мысли были далеко. Я снова и снова прокручивала в голове его перекошенное от злости лицо, жестокие слова и этот щелчок уведомления. Я знала, что он стал скрытным. Его телефон давно превратился в неприступную крепость. Пароли, графические ключи, он никогда не оставлял его на столе экраном вверх. Если я подходила, когда он переписывался, он тут же блокировал экран или убирал телефон в карман. Раньше я списывала это на усталость, на желание иметь личное пространство. Я убеждала себя, что я просто накручиваю, что я становлюсь подозрительной и мнительной. Я не хотела быть такой женой, которая шпионит за мужем. Я верила в доверие. Но теперь… теперь это доверие треснуло, как тонкий лед под ногами. Вечером раздался телефонный звонок. Это была свекровь, Тамара Павловна. Ее голос, как всегда, был приторно-сладким, елейным. «Леночка, солнышко, как вы там? Как мои внучата?» Я выдавила из себя вежливый ответ, рассказывая про Егора и Сонечку. А потом она как бы невзначай бросила фразу, от которой у меня все похолодело. «Ах, Леночка, я так Андрюше благодарна! Такой сын у меня золотой! Представляешь, путевочку мне в санаторий подарил! На море! Говорит: «Мама, тебе надо здоровье поправить, отдохнуть». Я прямо расплакалась от счастья!» Внутри меня все оборвалось. Вот он, ответ. Вот кому предназначались деньги, которых не было на рюкзак для сына. Его маме. На путевку. Я что-то невнятно пролепетала в трубку, поздравила ее, а сама чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не то чтобы я была против ее отдыха. Нет. Но сам факт… Сам этот циничный, жестокий контраст. «Дети и в старом похо́дят» — и тут же перевод на дорогой санаторий. Когда я положила трубку, руки дрожали. Получается, он не просто отказал мне. Он сознательно выбрал. И выбрал не своих детей.
С этого дня моя жизнь превратилась в тихое расследование. Я стала замечать мелочи, на которые раньше не обращала внимания. Андрей стал чаще задерживаться на работе, ссылаясь на срочные проекты и авралы. Но приходил он не уставшим, а каким-то странно возбужденным, с блеском в глазах. От него пахло чужими духами, не женскими, а дорогим мужским парфюмом, которого у него никогда не было. «Это в офисе у нас новый ароматизатор повесили», — небрежно бросал он в ответ на мой невысказанный вопрос. Потом я нашла в кармане его джинсов, когда собирала вещи в стирку, чек из кофейни. Два латте и два чизкейка. Чек был на вчерашнюю дату, в восемь вечера. В это время он, по его словам, «сидел на совещании с начальством». Я знаю, что он не любит сладкое. Совсем. Я положила чек на комод. Он увидел его, молча скомкал и выбросил. И даже ничего не объяснил. Это молчание было громче любого крика. Я чувствовала себя детективом в дешевом сериале, и мне было противно от самой себя. Я никогда не думала, что опущусь до такого — до выискивания улик, до подозрений. Но я больше не могла жить в этой лжи. Однажды ночью я не спала. Я лежала рядом с ним, слушала его ровное дыхание и чувствовала себя бесконечно одинокой. Его телефон лежал на тумбочке. Он всегда ставил его на зарядку на ночь. Я знала пароль. Он как-то вводил его при мне, думая, что я не смотрю. Дата рождения его матери. Иронично, не правда ли? Мое сердце колотилось так, что казалось, он сейчас проснется от этого стука. Руки были ледяными. Я медленно, боясь издать хоть малейший скрип, протянула руку и взяла телефон. Экран вспыхнул, и я замерла, глядя на его спящее лицо. Он не шелохнулся. Я ввела пароль. Получилось. Пальцы не слушались, я еле попала по иконке банковского приложения. Еще один пароль, короткий, цифровой. Его я тоже знала. Он использовал его везде. Я открыла историю операций. Вот он, тот самый перевод. Крупная сумма на карту Тамары Павловны. Сердце сжалось от новой волны обиды. А дальше… Дальше я начала листать историю. И то, что я увидела, заставило меня забыть, как дышать.
Кроме этого большого перевода, я увидела десятки других. Мелких. Три, пять, десять тысяч. Все они уходили на одну и ту же карту. Получатель — «Оксана В.». Переводы были регулярными, два-три раза в неделю. «На маникюр», «На платьице», «На такси», «Просто так, для настроения». Комментарии к переводам были игривыми, ласковыми. Такими, каких я не слышала в свой адрес уже много лет. Я сидела на краю кровати в темноте, свет от экрана телефона освещал мое лицо, и я чувствовала, как рушится мой мир. Это была не просто путевка для мамы. Это была целая параллельная жизнь. Жизнь, в которой были деньги на платьица для какой-то Оксаны, на ее маникюр и такси. А для его сына не было денег на школьные штаны. Я листала дальше и дальше, как завороженная. Там были не только переводы. Были оплаты в ресторанах, которых мы никогда не посещали. Покупки в магазинах женского белья. Бронирование отеля на две ночи в загородном клубе — как раз в те выходные, когда он якобы ездил на рыбалку с друзьями. Ложь была тотальной. Она оплетала всю нашу жизнь, каждый его день, каждое слово. И самое страшное — я поняла, что его мать, Тамара Павловна, все знает. Она не могла не знать. Она была соучастницей. Она с радостью принимала свою дорогую путевку, зная, что ее сын обделяет собственных детей. Она покрывала его, звонила мне со своим елейным голосом, пока он строил другую жизнь за моей спиной. Внезапно я почувствовала страшный холод. Я посмотрела на спящего Андрея. Он казался мне совершенно чужим человеком. Это был не мой муж, не отец моих детей. Это был лжец, предатель, живущий двойной жизнью. И я, его жена, была лишь функцией, удобным прикрытием, бесплатной домработницей и няней. Я тихо положила телефон на место, вытерла слезы, которых даже не заметила. Больше не было ни обиды, ни жалости к себе. Была только ледяная, звенящая пустота и кристальная ясность. Я знала, что нужно делать. Я больше не буду жить в этом обмане. Ни одного дня.
Я дождалась утра. Ночь была бесконечной. Я не сомкнула глаз, просто лежала и смотрела в потолок, на котором плясали тени от фар проезжающих машин. Каждая тень казалась мне уродливой гримасой, насмешкой. В голове было пусто и одновременно гулко, как в пустом соборе. Я прокручивала в памяти недавние события, но уже без эмоций, просто как факты. Его крик, перевод маме, чек из кофейни, переводы Оксане, бронь в отеле. Все детали сложились в одну уродливую, но очень четкую картину. Я встала раньше обычного, приготовила детям завтрак, собрала их, отвела Сонечку в сад, а Егора отправила к своей маме, которая жила недалеко. Я попросила ее, чтобы он побыл у нее до вечера, соврала что-то про генеральную уборку перед школой. Я не хотела, чтобы дети стали свидетелями того, что должно было произойти. Когда я вернулась, Андрей еще спал. Я села на кухне и стала ждать. Впервые за долгое время я чувствовала себя совершенно спокойной. Не было страха, не было сомнений. Была только твердая, холодная решимость. Наконец он вышел из спальни, сонный, взъерошенный. Потянулся, зевнул. «А где дети? Что-то тихо…» — спросил он, наливая себе воды. «Детей нет, — ответила я ровно. Мой голос прозвучал незнакомо, глухо. — Я их отправила к моей маме. Нам нужно поговорить, Андрей». Он посмотрел на меня с удивлением, потом с легким раздражением. «Опять? Лена, я не хочу с утра портить себе настроение. Что еще?» Он сел за стол, ожидая очередных жалоб на нехватку денег или бытовые проблемы. Я молча положила перед ним свой телефон. На экране была открыта фотография. Та самая, которую я сделала ночью с экрана его телефона. Скриншот истории переводов на имя «Оксана В.». С ласковыми комментариями. Он уставился на экран. Секунду, две, три. Я видела, как с его лица сползает сонливость. Как оно каменеет. Как расширяются зрачки. Он медленно поднял на меня глаза. В них больше не было раздражения. В них был животный страх. «Что это? Где ты это взяла?» — прошипел он. «Это неважно, где, — ответила я все так же спокойно. — Важно, что это. Кто такая Оксана В., Андрей?»
Он вскочил. Его спокойствие как рукой сняло. «Ты… ты лазила в моем телефоне?! Ты совсем с ума сошла? Это вторжение в личную жизнь!» Он попытался перейти в наступление, использовать свою излюбленную тактику — обвинить меня, чтобы защититься самому. Но на меня это больше не действовало. Я смотрела на него прямо, не отводя взгляда. «Твоя личная жизнь? А где в ней были мы с детьми, Андрей? Где мы были, когда ты переводил деньги ей «на платьице», а мне кричал, что наш сын походит в старых кроссовках? Где мы были, когда ты отдыхал с ней в загородном отеле, а нам врал про рыбалку?» Каждое мое слово было как удар. Он отступал, пятился от меня, как от огня. Его лицо менялось, на нем проступала растерянность, злость, обида — все сразу. «Это не твое дело! — закричал он. — Не твоего ума дело!» «Уже моего, — я встала. — А твоя мама? Она тоже в курсе твоей «личной жизни»? Она с радостью приняла твою путевку, зная, что ты отнял эти деньги у собственных детей? Вы с ней отличная команда». Это был удар под дых. Он замолчал, тяжело дыша, и я поняла, что попала в точку. Конечно, она знала. Они все были в сговоре. Он опустился на стул, обхватив голову руками. Вся его напускная уверенность испарилась. Передо мной сидел не грозный хозяин жизни, а жалкий, пойманный на лжи мальчишка. «И что ты теперь хочешь? — спросил он глухо, не поднимая головы. — Развода? Будешь меня шантажировать?» «Шантажировать? — я усмехнулась. — Нет, Андрей. Я ничего от тебя не хочу. Вообще ничего. Я просто хочу, чтобы ты ушел. Прямо сейчас. Собирай свои вещи и уходи. К Оксане, к маме, куда угодно. Но в этом доме тебя больше не будет». Он поднял на меня глаза, и в них была неприкрытая ненависть. «Ты сама все разрушила! — выплюнул он. — Ты все испортила своей подозрительностью! Мы могли бы жить нормально!» В этот момент я окончательно поняла, что не ошиблась. В его системе координат «нормально» — это когда он врет, а я верю. Когда он живет двойной жизнью, а я создаю ему уютный тыл. Но эта «нормальность» закончилась. «Собирай вещи», — повторила я холодно, указывая на дверь. В этот момент я чувствовала себя хирургом, который отрезает безнадежно больную, пораженную гангреной часть тела. Больно, страшно, но это единственный способ выжить.
Он уходил, громко хлопая дверцами шкафов, швыряя вещи в сумку. Он не сказал больше ни слова, лишь бросал на меня испепеляющие взгляды. В его глазах я была виновницей всего — разрушительницей его удобного, хорошо устроенного мирка. Когда за ним захлопнулась входная дверь, в квартире наступила звенящая тишина. Я стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться. Казалось, я перестала чувствовать свое тело. Я не плакала. Слезы кончились еще ночью. Была только оглушительная пустота. Я прошла по квартире, потрогала вещи, которые еще час назад были нашими общими. Вот его кружка с дурацкой надписью, вот его тапочки у дивана. Теперь это были просто предметы, артефакты прошлой жизни. Не прошло и получаса, как зазвонил телефон. На экране высветилось «Тамара Павловна». Я знала, что она позвонит. Он побежал жаловаться мамочке. Я взяла трубку. «Лена, что ты наделала?! — ее елейный голос сменился на визгливый, полный яда. — Ты выгнала моего сына! Неблагодарная! Он на тебя всю жизнь положил, а ты… Как ты посмела лезть в его личную жизнь?!» Я слушала ее молча. Ее слова больше не ранили. Они лишь подтверждали мои догадки. «Тамара Павловна, — перебила я ее спокойно. — Он положил на меня жизнь? Или он просто удобно жил за моей спиной, пока вы его покрывали? Вы знали про Оксану?» На том конце провода повисла пауза. «Это не твое дело! — наконец выпалила она. — Андрюша — мужчина, ему нужно… разнообразие! А ты серая мышь, сидишь дома с детьми, вот и довела его!» И тут она сказала фразу, которая стала для меня последним гвоздем в крышку гроба наших отношений. «И вообще, — заявила она с гордостью, — Оксана ждет ребенка. Настоящего наследника. Мальчика. А не то что ты». Воздух вышел из моих легких. Ребенок. У них будет ребенок. Вот куда уходили деньги. Не только на платьица и маникюр. Он строил новую семью. А я с нашими детьми была… перевалочным пунктом? Запасным аэродромом? Это было слишком жестоко, слишком чудовищно, чтобы сразу осознать. Я молча нажала на кнопку отбоя и заблокировала ее номер. А потом и номер Андрея. Все. Финал. Занавес. Эта новая деталь не сломала меня, а наоборот, придала сил. Она объяснила все. Его ложь, его жестокость, его готовность пожертвовать нашими детьми. Они были для него уже прошлым.
Прошло несколько месяцев. Первое время было самым тяжелым. Я переехала с детьми к своим родителям. Они приняли меня без лишних вопросов и упреков, окружили такой заботой, о которой я уже успела забыть. Мама готовила мои любимые блюда, папа по вечерам читал Егору книжки. Я спала в своей старой детской комнате, и по ночам мне часто снился Андрей. Не тот, последний, злой и чужой, а тот, какого я когда-то полюбила — веселый, заботливый. Я просыпалась в слезах, и мне требовалось несколько минут, чтобы вспомнить все, что произошло, и вернуться в новую реальность. Реальность, в которой больше не было лжи. Я подала на развод и на алименты. Андрей на суд не явился, прислал своего адвоката. Я видела его всего один раз, случайно, на улице. Он шел под руку с ней, с Оксаной. Она была красивая, яркая, с большим животом. Он увидел меня, и на его лице промелькнул испуг. Он быстро отвернулся и ускорил шаг, увлекая ее за собой. В тот момент я не почувствовала ничего. Ни боли, ни ревности. Только легкую брезгливость, как при виде чего-то неприятного, чужеродного. Я собрала детей в школу. Мои родители дали мне денег без всяких разговоров. Мы пошли в магазин и купили Егору все самое лучшее. Новый синий ранец с машинками, удобную форму, которая идеально на нем сидела, блестящие кроссовки, которые пищали при ходьбе. Егор был на седьмом небе от счастья. Он крутился перед зеркалом, обнимал меня и говорил, что я лучшая мама на свете. И в этот момент я поняла, что все сделала правильно. Я смотрела на своих счастливых детей, на их чистые, радостные лица, и понимала, что избавила их от жизни в атмосфере вранья и унижения. Пусть у нас теперь меньше денег, пусть мы живем с бабушкой и дедушкой, но наш дом наполнен любовью и честностью. А это не купить ни за какие деньги. Я нашла подработку на дому, потихоньку вставала на ноги. Жизнь налаживалась. Медленно, со скрипом, но она двигалась вперед. Однажды вечером, укладывая детей спать, я думала о том, что предательство — страшная вещь, но иногда оно как горькое лекарство. Оно убивает иллюзии и заставляет тебя посмотреть на мир открытыми глазами. И увидеть, кто твой друг, а кто враг, кто готов подставить плечо, а кто — ударить в спину. Я больше не боялась будущего. Я знала, что справлюсь. Потому что рядом со мной были два маленьких человека, которые верили в меня безоговорочно. И ради них я была готова свернуть горы.