Всю свою жизнь я жила для других. Точнее, для одного человека — моей младшей сестры Веры. Я была старшей, некрасивой, тихой Галей, а она — Верочкой, солнышком, родительской отрадой. Когда родители ушли, вся моя жизнь свелась к тому, чтобы это солнышко сияло еще ярче. Я не вышла замуж, потому что жених показался Вере «слишком простым» для нашей семьи, и я, чтобы не расстраивать ее, нашла предлог для расставания. Я работала на двух работах, чтобы Верочка могла окончить престижный вуз и не знала нужды. Я отдала ей почти все деньги от продажи родительской дачи, чтобы она купила себе кооперативную квартиру — «Тебе-то зачем, Галочка, ты же одна, со мной поживешь». А потом тихо съехала на съемную, когда она вышла замуж, чтобы не мешать молодым. Всю жизнь я была для нее надежным тылом, кошельком, жилеткой для слез и бесплатной нянькой для ее дочки. Я не жаловалась. Я думала, это и есть мой удел, моя судьба — быть тенью своей блистательной сестры. Я любила ее. Или думала, что любила. Годы шли, мы обе состарились. Я — в своей скромной однокомнатной квартирке, которую смогла купить уже на пенсии, продав кое-какие мамины украшения. Вера — в своей просторной «трешке», вдова, с давно выросшей и уехавшей дочерью. Муж ее оставил ей неплохое наследство, но она всегда жаловалась на нехватку денег. Я по-прежнему помогала ей, чем могла — то на лекарства подкину, то сумку продуктов принесу. Моя пенсия была небольшой, но я привыкла экономить. А потом Вера пришла ко мне с глазами, полными слез. Такими же, как в детстве, когда она разбивала чашку и боялась признаться маме. «Галочка, сестричка, беда у меня. Помоги». Я сразу вся сжалась. Сердце заколотилось. Что опять? «Что случилось, Верочка?» — спросила я, усаживая ее на свой старенький диван, накрытый выцветшим пледом. «Понимаешь… — начала она, всхлипывая. — Мне нужно срочно уехать на несколько месяцев. К дочке. Там внук приболел, помощь нужна. А квартиру мою… ее нужно на капитальный ремонт ставить. Там трубы старые, все течет, соседей заливаю. Я договорилась с бригадой, но жить там нельзя будет. И тебя оставить одну я не могу. Ты же сама еле ходишь, давление скачет. Кто тебе стакан воды подаст, если что?» Я молча слушала, уже догадываясь, к чему она клонит. Моя маленькая квартирка, мой тихий уголок, был моим единственным убежищем. «Я нашла для тебя прекрасное место, Галочка! — ее голос окреп. — Это не дом престарелых, нет! Это частный пансионат. «Тихая гавань». Там уход, врачи, питание четырехразовое. Свежий воздух. Ты там отдохнешь, сил наберешься. А я за это время и с внуком помогу, и ремонт сделаю. Потом заберу тебя. Может, даже к себе, будем вместе жить, как в старые добрые времена!» Она смотрела на меня с такой надеждой, с такой сестринской любовью, что мое сердце дрогнуло. Я представила, как останусь одна, в четырех стенах, и если мне станет плохо, никто и не узнает. А там — люди, уход. И всего на пару месяцев. «Но… это, наверное, дорого», — пролепетала я. «Не думай о деньгах! — отмахнулась Вера. — Я все устрою. У меня есть кое-какие сбережения. Только… чтобы все оформить, чтобы я могла твоими делами заниматься, пока меня нет, нужна доверенность. Генеральная. Чтобы и пенсию твою получать, и за пансионат платить, и если какие вопросы по квартире возникнут. Это просто формальность, Галочка. Ты же мне доверяешь?» Она взяла мои руки в свои, ее ладони были теплыми и мягкими. А мои — сухими, в старческих пятнах, с узловатыми суставами от многолетней работы. «Конечно, доверяю, — выдохнула я. — Ты же моя сестра». Через неделю мы сидели у нотариуса. Я, почти ничего не соображая, подписывала бумаги, которые давала мне Вера. Она что-то весело щебетала, угощала нотариуса конфетами. Мне было не по себе. Какое-то холодное, липкое чувство закрадывалось в душу. Но я гнала его прочь. Это же Верочка. Она не может меня обмануть. Еще через три дня за мной приехала машина. Не скорая, а обычная легковая. Вера помогла мне собрать небольшую сумку: халат, тапочки, пара смен белья. «Остальное не бери, Галя, там все казенное выдают. Зачем вещи таскать?» — сказала она. Когда я в последний раз оглянулась на свою маленькую, уютную комнатку, на фикус в горшке, на фотографию родителей на стене, у меня защипало в глазах. «Ну-ну, не плачь, — Вера обняла меня. — Два месяца пролетят — не заметишь». Она поцеловала меня в щеку, ее губы были сухими и быстрыми. И захлопнула за мной дверь моей собственной квартиры. Этот звук — сухой щелчок замка — до сих пор звенит у меня в ушах.
Пансионат «Тихая гавань» оказался совсем не похожим на санаторий. Да, чисто. Да, белые стены. Но эта чистота была больничной, стерильной, пахнущей хлоркой и безысходностью. Меня определили в палату на четверых. Три старушки, такие же, как я, лежали на своих кроватях и безучастно смотрели в потолок. Никто даже не повернул головы, когда я вошла. Санитарка, полная женщина с усталым и злым лицом, грубо ткнула пальцем в свободную койку у окна. «Ваше место. Располагайтесь. Ужин в шесть. В коридор без надобности не выходить». Вера уехала сразу же, пообещав звонить каждый день. Первые два дня она действительно звонила на стационарный телефон в коридоре. Говорила быстро, тараторила про дорогу, про внука. На третий день она не позвонила. И на четвертый тоже. Я попросила у медсестры на посту разрешения позвонить сестре сама. «Не положено, — отрезала она, не отрываясь от кроссворда. — Ждите, когда вам позвонят». Я начала беспокоиться. Тревога, которую я так старательно гнала от себя, теперь поселилась во мне, как хроническая болезнь. Она ныла, болела, не давала спать. Дни тянулись бесконечной серой чередой. Подъем, безвкусная овсяная каша, обход врача, который задавал одни и те же вопросы и не слушал ответы, обед из водянистого супа, тихий час, когда все притворялись спящими, ужин, телевизор в холле и отбой. Я пыталась заговорить с соседками, но они отвечали односложно или просто молчали. Казалось, из них вынули всю жизнь, оставив только оболочку. Я поняла, что они здесь давно. И никто их не заберет. Прошла неделя. Две. Месяц. Вера не звонила. Я подходила к телефону в коридоре и часами смотрела на него, как на икону, моля, чтобы он зазвонил. Иногда он звонил, но это было для других. Я видела, как какая-нибудь старушка, дрожа, брала трубку, а потом ее лицо каменело, и она, плача, брела обратно в палату. Мне было страшно. Я чувствовала себя в ловушке. Я попыталась выйти на улицу. Просто подышать воздухом. Но массивная входная дверь была заперта. «Куда собрались, Ковалева?» — окликнул меня охранник. «Прогуляться…» — прошептала я. «Прогулки по расписанию, с сопровождающим. Сегодня не ваш день», — равнодушно ответил он и отвернулся. В тот момент я окончательно поняла: это не пансионат. Это тюрьма. А я — заключенная. Однажды мне удалось разговорить одну из соседок, тихую бабушку по имени Анна Петровна. Мы сидели в холле, и я поделилась с ней своей тревогой. «Ждешь сестру?» — спросила она, и в ее выцветших глазах мелькнула горькая усмешка. «Да… она обещала забрать через два месяца». «Они все обещают, — вздохнула Анна Петровна. — Мой сын тоже обещал. Сказал, на лето, пока на даче ремонт. Пятый год пошел. Сначала навещал, потом реже, потом только деньги переводил. А теперь и не звонит. Они сдают нас сюда, как старую мебель в кладовку, чтобы глаза не мозолила. Забирают квартиры, деньги… и забывают». Ее слова были как удар под дых. Я отказалась верить. Не моя Вера. Не моя сестричка, которой я посвятила жизнь. Это какая-то ошибка. Она занята, у нее проблемы. Она обязательно приедет. Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Я начала требовать. Сначала просила, потом умоляла, потом кричала. Я требовала позвать директора, дать мне позвонить. Медсестры смотрели на меня как на сумасшедшую. Мне стали колоть какие-то успокоительные, от которых я целыми днями спала, а когда просыпалась, чувствовала себя слабой и разбитой. Я поняла, что меня медленно превращают в такой же овощ, как и мои соседки. Во мне проснулось отчаяние и злость. Я не сдамся. Я должна выяснить правду. Я объявила голодовку. Я отказывалась от еды и от уколов. На третий день медперсонал забеспокоился. Скандал им был не нужен. Наконец, ко мне в палату пришел сам директор. Мужчина лет пятидесяти, с ухоженными руками и холодными, оценивающими глазами. Звали его Сергей Петрович. «В чем дело, Галина Михайловна? — спросил он ледяным тоном. — Почему вы нарушаете режим?» «Я хочу видеть свою сестру! — сказала я, и мой голос, ослабевший от голода, прозвучал неожиданно твердо. — Или дайте мне телефон. Я должна с ней связаться». Он поморщился. «Ваша сестра, Вера Игоревна, оставила четкие инструкции. Она сейчас очень далеко, и беспокоить ее нельзя. Все финансовые вопросы она уладила. Ваше содержание здесь полностью оплачено на год вперед. Так что успокойтесь и не создавайте проблем ни себе, ни нам». На год вперед. Эти слова прозвучали как приговор. Не на два месяца. На год. Вера врала мне. Врала с самого начала. «Она продала мою квартиру?» — прошептала я, уже зная ответ. Директор ничего не ответил, лишь слегка пожал плечами. Этого было достаточно. Мир рухнул. Все, во что я верила, вся моя жизнь, построенная на жертве ради сестры, рассыпалась в прах. Она не просто бросила меня здесь умирать. Она забрала все. Мой дом, мои скромные сбережения, мою пенсию, которую она получала по той самой доверенности. Она купила мне место в этой тюрьме на мои же деньги и исчезла. Меня охватила такая черная, всепоглощающая боль, что я согнулась пополам. Это было страшнее предательства. Это было уничтожение. Она стерла меня из жизни, как ненужную строчку. Я поняла, что должна увидеть ее. В последний раз. Посмотреть ей в глаза. Я сказала директору, что не прекращу голодовку, пока он не вызовет сюда Веру. Я сказала, что напишу жалобы во все инстанции, что дойду до прокуратуры. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я говорила так убедительно, что он, видимо, решил, что проще выполнить мое требование, чем возиться с последствиями. «Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я вызову ее. Но только один раз. Решайте все свои семейные проблемы, и чтобы я больше об этом не слышал».
Вера приехала через два дня. Вошла в мою палату — вся такая же ухоженная, в модном пальто, пахнущая дорогими духами. Только в глазах не было ни капли тепла. Одна холодная сталь и раздражение. Она даже не подошла ко мне. Осталась стоять у двери. «Ну, чего ты добилась, Галя? — процедила она. — Зачем этот цирк устроила? Меня с дел сорвала». Я смотрела на нее с кровати. Я так похудела, что халат на мне висел, как на вешалке. Волосы спутались. Лицо было серым. Я смотрела на эту красивую, холеную женщину и не узнавала в ней свою Верочку. Передо мной стоял чужой, жестокий человек. «Зачем, Вера? — тихо спросила я. — За что ты так со мной?» «А что я сделала не так? — она вскинула брови. — Я обеспечила тебе уход, крышу над головой. Ты под присмотром. Тебе самой уже тяжело за собой следить. Разве я не права?» «А моя квартира? Мои деньги?» — мой голос дрогнул. «Ой, ну что ты заладила про эту квартиру! — она раздраженно махнула рукой. — Хрущевка на окраине. Я продала ее. Да, продала. Этих денег хватит, чтобы оплатить твое пребывание здесь на несколько лет. А на что еще они были нужны? Накопления твои… Галя, ты всю жизнь мне помогала. Считай, что помогла в последний раз. Мне сейчас очень нужны деньги. У меня… проекты, вложения. Ты бы все равно их потратила на ерунду». Она говорила это так спокойно, так буднично, будто объясняла, как сварить суп. И в этот момент я поняла всю глубину ее чудовищной натуры. Она не считала это предательством. Для нее это было в порядке вещей. Я всегда была для нее ресурсом. И сейчас она просто использовала этот ресурс до конца. Слезы катились по моим щекам. Я не могла вымолвить ни слова. Вся боль, вся обида за десятилетия унижений и жертв поднялась из глубины души и душила меня. В этот момент дверь в палату открылась, и вошел директор, Сергей Петрович. В руках у него была папка с документами. «Вера Игоревна, — строго сказал он, — я же просил решать ваши вопросы без лишнего шума. Нужно подписать согласие на новую схему лечения вашей сестры». Он подошел к столику у моей кровати, положил папку, открыл ее. Вера нехотя подошла, чтобы расписаться. А я… я просто лежала и плакала, отвернувшись к стене. Вдруг я услышала странный звук. Резкий вздох. Я повернула голову. Директор стоял, впившись взглядом в первую страницу моего личного дела. Его лицо было белым как полотно. Он медленно поднял глаза от бумаги на меня, потом снова на бумагу. Ручка выпала из его пальцев и со стуком покатилась по полу. «Что с вами?» — с недоумением спросила Вера. Но Сергей Петрович ее не слышал. Он смотрел на меня. Его губы дрожали. «Галина… Михайловна… — прошептал он, и его голос был полон неверия. — Ваша девичья фамилия… Сокольская?» Я молча кивнула, не понимая, в чем дело. Он сделал шаг ко мне. «Вашего отца звали Михаил Андреевич? Он был хирургом?» Откуда он это знает? Я снова кивнула. И тут этот всегда такой холодный, непроницаемый человек вдруг опустился на колени у моей кровати. Его глаза наполнились слезами. «Сокольская… Я искал… Всю жизнь искал…» — пробормотал он.
Вера смотрела на эту сцену с разинутым ртом, совершенно ничего не понимая. «Что за представление? — фыркнула она. — Какая еще Сокольская?» Сергей Петрович медленно поднялся с колен, его взгляд, направленный на Веру, был полон такого презрения, что она невольно отшатнулась. Он не сказал ей ни слова. Он повернулся ко мне, и его лицо выражало невероятную смесь почтения, боли и радости. «Галина Михайловна, — сказал он тихо, но так, чтобы слышала вся палата. — Моего отца звали Петр. Когда он был маленьким мальчиком, в деревне, с ним случилась беда — он упал с высоты и получил травму, от которой должен был умереть. Местный фельдшер развел руками. И тогда его, истекающего кровью, на телеге повезли в районный центр. И там ваш отец, хирург Михаил Андреевич Сокольский, делал ему операцию. Он не спал двое суток. Он вытащил моего отца с того света. Он не взял с моих нищих деда и бабки ни копейки. Он спас ему жизнь». Он говорил, а у меня перед глазами всплыло лицо отца — уставшее, но доброе, в круглых очках. Я помнила эти истории. Он спас многих. «Мой отец, — продолжил Сергей Петрович, и голос его дрожал, — всю жизнь почитал вашего отца как святого. Он выучился, стал инженером, хорошо зарабатывал. И все время говорил мне: «Сынок, мы в неоплатном долгу перед семьей Сокольских. Если ты когда-нибудь встретишь человека с этой фамилией, сделай для него все. Все, что в твоих силах. Это наш семейный долг чести». Я никогда не думал… Что встречу вас. Здесь. В таком положении». Он посмотрел на Веру, и его взгляд снова стал ледяным. «А вы, — обратился он к ней, — немедленно покиньте это учреждение. И чтобы я вас здесь больше не видел. С вами будут разговаривать мои юристы». Вера побледнела, потом покраснела. «Да какое вы имеете право! Я ее опекун! У меня доверенность!» — закричала она. «Эту вашу доверенность мы оспорим в суде, — спокойно ответил Сергей Петрович. — Как и сделку с квартирой, заключенную путем введения в заблуждение пожилого человека. А пока что опекуном вашей сестры буду я». Он нажал кнопку вызова на стене, и через секунду в палату вошел охранник. «Проводите эту женщину к выходу», — приказал директор. Веру вывели под руки, она что-то кричала про суд и про то, что мы еще пожалеем. Но ее никто не слушал. Когда за ней закрылась дверь, Сергей Петрович снова повернулся ко мне. Он взял мою руку в свои ладони. «Простите, Галина Михайловна. Простите, что не узнал сразу. Мы все исправим. Я вам обещаю».
В тот же день меня перевели из общей палаты в отдельную комнату. Это был лучший номер в пансионате — светлый, с большим окном, выходящим в сад, с удобной кроватью, собственным санузлом и телевизором. Мне принесли новую одежду, фрукты, книги. Сергей Петрович нанял для меня лучших юристов. Они быстро выяснили всю подноготную. Оказалось, Вера не просто забрала мои деньги. Она была вся в долгах. Ее «проекты и вложения» были какими-то сомнительными схемами, куда она вложила все деньги покойного мужа и прогорела. Моя квартира и мои сбережения были ее последним шансом выкрутиться. Она была в отчаянии, и это отчаяние сделало ее чудовищем. Юристы подали иск в суд. Доверенность признали недействительной, так как я подписала ее, будучи введена в заблуждение относительно истинных намерений сестры. Сделку купли-продажи моей квартиры заморозили, а потом и вовсе аннулировали. На Веру завели дело о мошенничестве. Я не испытывала злорадства. Только пустоту и горькое чувство. Вся моя жизнь оказалась ложью, построенной на иллюзии сестринской любви. Сергей Петрович приходил ко мне каждый день. Он приносил мне домашние пироги, которые пекла его жена, и подолгу сидел со мной, рассказывая о своем отце, о своей семье. Я впервые за много лет почувствовала себя не просто нужной, а по-настоящему ценной. Не за то, что я могу что-то дать, а просто за то, что я есть. Дочь своего отца. Частичка семьи, которая когда-то совершила добро. Однажды он принес мне старую, пожелтевшую фотографию. На ней стоял мой отец, молодой, улыбающийся, а рядом с ним — худенький мальчишка на костылях. «Это мой папа, через месяц после операции», — сказал Сергей Петрович. Я смотрела на эту карточку, и слезы текли по моему лицу. Но это были уже не слезы горя. Это были слезы очищения. Я поняла, что добро, однажды совершенное, не исчезает бесследно. Оно, как круги по воде, расходится во времени и пространстве и однажды возвращается, когда ты меньше всего этого ждешь. Вера пыталась со мной связаться. Передавала записки, просила о встрече. Писала, что раскаивается, что ее довели до отчаяния. Я не ответила. Я не могла ее простить. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Мое сердце было выжжено дотла, и на этом пепелище только-только начинали пробиваться ростки новой, спокойной жизни. Жизни, в которой я больше никому ничего не была должна.