— Ты правда думаешь, что ревность — это и есть любовь? Что вот это вот удушье, когда тебе нечем дышать, и есть то самое великое чувство?
Я задавала ему этот вопрос сотни раз. За тринадцать лет. Наверное, тысячу. И каждый раз он смотрел на меня своими честными, преданными глазами, глазами побитого спаниеля, и отвечал: «А как иначе? Если не ревную, значит, мне все равно». И я верила. Ну, или делала вид, что верю. Понимаешь, в самом начале это даже льстит. Когда тебя так отчаянно боятся потерять, это щекочет самолюбие. Когда каждый твой взгляд в сторону другого мужчины вызывает бурю в стакане. Кажется, вот она, страсть. Настоящая. Не какая-то там пресная похлебка, а острый мексиканский суп, от которого горят губы. Но когда ты ешь этот суп каждый день на завтрак, обед и ужин… в какой-то момент просто сгорает желудок. А потом и душа.
Мой сгорел дотла. Помню, как-то раз, лет пять назад, у меня был корпоратив. Я надела новое платье, сделала укладку. Чувствовала себя красивой, наверное, впервые за долгое время. Он меня провожал, и взгляд у него был… тяжелый. «Только недолго, ладно? И не пей много». Я вернулась ровно в одиннадцать, как договаривались, веселая, немного хмельная. Он ждал меня на кухне. Не спал. И началось. «Почему тебе тот лысый из бухгалтерии улыбался? Я видел в окно, как ты с ним прощалась. Слишком долго. Что ты ему сказала?» Он разбирал мой вечер на атомы, препарировал каждую мою улыбку, каждое слово. И вот это чувство, когда твоя радость, твое маленькое ощущение праздника втаптывают в грязь подозрениями… оно убивает все. Убивает желание наряжаться, убивает желание куда-то идти. Он был хорошим мужем, правда. Верным. Он так этим гордился, так подчеркивал это на каждом шагу, будто носил свою верность как орден на груди. «Я же тебе не изменяю, ни разу не посмотрел ни на кого за все эти годы!» А я… ну, а я не ценила. Я обижала его, да. Не физически, нет. Словами. Ледяным молчанием. Усталостью. Раздражением на его бесконечные допросы. Я задыхалась в этой его любви-клетке. И чем больше я задыхалась, тем крепче он сжимал прутья. Он замечательный отец, лучший. Сыновья, двенадцать и восемь лет, его просто обожают. Он для них — целый мир. Вселенная. И эта вселенная держалась на его ревности и на моем терпении. А потом мое терпение кончилось. Просто иссякло, как вода в пересохшем колодце. Последний год был особенно тяжелым. Каждая мелочь превращалась в скандал, я чувствовала себя под круглосуточным наблюдением, как преступница. А ведь я ничего не делала. Совсем ничего.
И тут появилась она. Соседка. Я ее и не замечала толком раньше. Мы сталкивались в лифте, здоровались. Тихая, маленькая, какая-то… серая. Похожа на воробушка, который боится, что его сейчас склюет голубь. Вечно с потухшим взглядом и тяжелыми сумками. Ей немного за тридцать, сын-школьник, живет одна. Иногда мне даже было ее жалко. Видно, намаялась от одиночества. И вот на ее пути попался мой муж. Мой верный, преданный, ревнивый муж. Сначала я заметила, как изменился он. Телефон, который всегда лежал экраном вверх на тумбочке, вдруг стал переворачиваться. Улыбки в пустоту, когда он читал сообщения. Он стал задерживаться «у друга», который, как я потом узнала, в это время был с семьей на даче. Начал брызгаться каким-то новым, едким парфюмом, который мне совсем не нравился. Стал как-то… суетиться. Знаешь, женщина всегда чувствует. Это не интуиция, это тысяча мелких деталей, которые мозг собирает в одну уродливую, безобразную картину. Иголка в стоге сена? Да мы эти иголки с закрытыми глазами находим.
Он признался сам. После Нового года. Когда праздничная мишура уже осыпалась, а в воздухе повисла звенящая тишина несбывшихся надежд. Он просто сел напротив на кухне, пока я мыла посуду, и сказал. Сказал, что они были вместе. Первый раз. У меня пропал звук. Совсем. Я видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни слова. Только гул холодильника и стук капель воды о тарелку. Воздух стал плотным, как вата, и я не могла его вдохнуть. Боль была не душевной, нет. Она была физической. Будто мне в грудь вогнали раскаленный ледяной кол, и он медленно поворачивался. Он говорил что-то про то, что устал. Устал от всего. Устал ревновать, мучиться, подозревать. Хотел попробовать по-другому. С другой. С той, которая смотрит на него с обожанием и не упрекает. С той, с которой легко. Легко. Какое страшное, пошлое слово.
А потом он ушел. Просто собрал спортивную сумку, как будто в командировку, и ушел к ней. На целую неделю мир рухнул. Мальчишки ничего не понимали. «Папа в командировке?», — спрашивал младший. Я кивала, а сама выла по ночам в подушку. Не от любви, нет. От предательства. От того, что мой мир, моя крепость, которую я пусть и не ценила, но считала нерушимой, рассыпалась в пыль от одного его поступка. Он пробыл там неделю. А потом вернулся. Сам. Стоял на пороге с той же сумкой, виноватый, похудевший, с кругами под глазами. Сказал, что все понял. Что там все кончено, что сделал выбор. Семья. Дети. Я. Сказал, что не собирался на ней жениться и уж тем более детей от нее не хотел. Просто… помутнение. Эксперимент. Попытка сбежать от самого себя.
И я его пустила. Дура, да? Наверное. Но я смотрела на сыновей, которые бросились ему на шею, и не смогла. Не смогла выставить его за дверь. И начались два месяца… счастья. Фальшивого, как елочные игрушки, но такого желанного. Он был идеальным. Заботливый, внимательный, нежный. Приносил мне кофе в постель, чего не делал лет десять. Ни одного упрека, ни одного косого взгляда. Ревность будто испарилась. Мы гуляли все вместе, строили из Лего огромный замок, делали уроки, смотрели кино по вечерам. Дети успокоились, снова стали смеяться. И я… я почти поверила. Я отчаянно хотела поверить. Почти простила. Моя собственная ревность, которая проснулась во мне диким зверем после его ухода, начала потихоньку засыпать. Правда, пару раз я просыпалась ночью и, пока он спал, брала его телефон. С трясущимися руками вводила пароль, который знала, и листала. Ничего. Чистые звонки, пустые сообщения. И я чувствовала одновременно и облегчение, и какое-то странное разочарование. Будто я искала подтверждение тому, что мне нельзя доверять, и не находила. Мне казалось, что мы прошли через ад и теперь у нас есть шанс построить все заново. На новом фундаменте.
Наступила весна. Такая, знаешь, настоящая. С солнцем, которое уже греет, с ручьями и щебетанием птиц. Все вокруг кричало о новой жизни, о возрождении. И я тоже чувствовала это. Мне казалось, что самое страшное позади. В тот день я вернулась домой пораньше, хотела сделать сюрприз, приготовить его любимую лазанью. Купила свежих продуктов, хорошее вино. Настроение было… прекрасное. Я порхала. Открыла дверь своим ключом и замерла. Квартира встретила меня неестественной тишиной. И запахом. Чужим. Сладковато-приторный запах ее духов, который я теперь знала. В прихожей на коврике стояли ее туфли. Те самые, дурацкие, с нелепым бантиком.
Я тихо, на цыпочках, прошла в комнату. Они меня не слышали. Дверь в спальню была приоткрыта. Я не видела ничего такого, о чем пишут в романах. Я увидела другое. Хуже. Я увидела ее, сидящую в моем кресле. В моем любимом велюровом кресле, где я читала детям сказки. Она была в его домашней футболке. А он… он стоял рядом и гладил ее по волосам. И смотрел на нее так, как когда-то давно, тринадцать лет назад, смотрел на меня. С такой безграничной нежностью. С обожанием. В нашем доме. В нашей спальне. В тот момент те два месяца притворной идиллии схлопнулись, испарились, будто их и не было. Осталась только звенящая пустота и эта картина. Она и он. В моем мире, который они беззастенчиво превратили в свой.
Я не кричала. Не плакала. Я просто тихо сказала из коридора, и мой голос прозвучал чугунно и незнакомо:
— У вас десять минут, чтобы собрать вещи. Твои вещи.
Он обернулся. В его глазах был испуг, животный ужас загнанного зверя. В ее — наглая, победительная ухмылка. И в этот момент я все поняла. Это был не конец. Это было жалкое, унизительное продолжение, на которое я сама же и согласилась. Пока я верила в наше «возрождение», он просто жил на два дома. Удобно, правда? Здесь — уют, дети, налаженный быт. Там — легкость и обожание без обязательств.
Он что-то лепетал. Про то, что я все не так поняла. Что она просто зашла за солью. За солью! Но я его уже не слушала. Я молча пошла на кухню, взяла самые большие мусорные мешки и начала швырять в них его вещи из шкафа. Рубашки, свитера, носки… Вот его любимый кашемировый джемпер, который я подарила ему на годовщину. Я скомкала его и бросила в мешок без всякого сожаления. Он пытался меня остановить, схватить за руки. А я посмотрела ему прямо в глаза, и он, кажется, увидел там что-то новое, чего не видел никогда. И я спокойно, очень спокойно сказала:
— Еще раз дотронешься до меня — вызову полицию.
Он отшатнулся. А она, эта обезьянка, уже прошмыгнула в прихожую, натянула свои туфли и скрылась за дверью. Через десять минут он стоял на лестничной клетке с двумя черными мешками. Как бомж. Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слезы. Он что-то шептал про сыновей, про то, что не может без нас, что это была ошибка, последняя, честно-честно.
А я просто закрыла перед его носом дверь. И повернула ключ в замке. Два раза. Прислонилась спиной к холодному металлу и прислушалась. Я слышала, как он еще постоял там, пошаркал ногами, а потом ушел. В квартире стало тихо. Так тихо, как не было никогда. И знаешь, я впервые за много лет… вздохнула полной грудью.