Окончание записок Михаила Николаевича Киреева
В ноябре 1812 года, отправляясь в Ярославль из Петербурга к генералу (здесь А. А. Клейнмихель), по приказанию начальства моего учебного батальона, у заставы я должен был выйти, чтоб прописать мою подорожную. Затем раздалась команда унтер-офицера: "Подвысь!". Шлагбаум поднят и лошади полетели.
Ямщик, понуждаемый моим Никанором, несся во весь дух, и мы мигом очутились на следующей стации. Не доезжая до Ярославля станции три, в часу первом ночи, вдруг ямщик сдержал лошадей и, обратясь ко мне, сказал:
- Ваше благородие, вы не спите?
- Нет, - отвечал я.
- Поглядите, как волки хранцузов едят.
Я выглянул из кибитки. Ночь была лунная и морозная, шагах в 70-ти, - штук 20 волков что-то рвали. Я велел ямщику ехать тише, вылез из повозки, вынул двуствольный карабин, заряженный картечью; Никанору велел "вынуть двуствольные пистолеты, заряженные пулями, а ямщику ехать нога за ногу"; сам же пошел возле кибитки.
Подойдя шагов на 40 и заметив, что волки начали озираться, я выстрелил из карабина. Один упал, другие бросились бежать; я пустил другой выстрел и еще один волк упал. Я схватил у Никанора пистолеты и отправился к оставшемуся на месте волку.
Волк приподнялся и, таща зад, пошел за убежавшими; я выстрелил из пистолета - промах, я бросился догонять и, догнав подстреленного волка, шагах в 5-ти, выстрелил другой раз. Волк упал, но другие волки остановились и подняли страшный вой. Я закричал Никанору, чтобы шел скорее с карабином. При приближении его, волки опять бросились бежать.
Я подошел к волку: он не ног двинуться с места, но был еще жив; выхватив у Никанора карабин, я отложил штык, который был к нему приделан, и приколол волка. Он был огромной величины; мой Никанор долго не решался тащить его к повозке, но я прикрикнул, и он взял его и потащил. Другой убитый мною волк, когда я подошел, был уже мертв; возле него лежали до половины съеденные останки французов.
Когда я уселся в кибитке, то начал спрашивать ямщика, как попали сюда французы.
- Помилуйте, ваше благородие, да их видимо-невидимо. Гонят пленных, замучили подводами; который на дороге околеет, то и сбросят с саней, а коли тяжело покажется вести и живого бросят. Днем, ваше благородие, вчера я ехал, так и не счёл, сколько их набросано. Да поделом вору и мука: кой чёрт их нес к нам!
Как, говорят, озорничали, каторжники; матушку-то Москву выжгли, церкви ограбили, а теперь на утек, слышь, пошли. Вот и начали их полонить тысячами, в Сибирь все, на каторгу видно; ничто разбойникам.
Мы приехали на станцию. До Ярославля оставалось не более 40 верст и, по скорости езды, я должен был приехать очень рано, а потому я решился напиться чаю и отдохнуть часа два.
С непривычки к езде, меня порядочно разбило. Словоохотливый станционный начал рассказывать, что от проезжающего курьера он слышал, что "французы бросились было на калужскую дорогу, но светлейший (князь М. И. Кутузов), предвидя этот маневр, заслонил ее и, после кровопролитных попыток, французы пошли по разоренной ими же смоленской дороге и терпят голод, и, не имея теплой одежды, гибнут от стужи; что Витгенштейн взял Полоцк штурмом.
Часов в 8 я приехал в Ярославль. Все трактиры и даже постоялые дворы были заняты офицерами. Я оделся в полную форму и отправился к генералу Клейнмихелю.
Приехав к генералу, я прошел в канцелярию. Денщик генерала, которого я знал еще кадетом, войдя, сказал: "Приехавшего офицера требует генерал". Я отправился в кабинет. Генерал сидел в шлафроке в вольтеровских креслах; одна нога его, окутанная во что-то, лежала на табурете.
- Здорово, батенька, - сказал он ласково. Я подал ему несколько пакетов.
- Ну, хочешь здесь остаться?
- Я желал бы остаться в Петербурге, ваше превосходительство.
- Вздор, нельзя. Или здесь, или в Казань. Я стал просить генерала "дозволить мне отправиться в Казань, где проживает все наше семейство".
- Подумаю, батенька. Я напишу к Троскину и буду тебя рекомендовать как отличного офицера. Я поблагодарил генерала и хотел идти.
- Подожди, сказал он, указывая мне опять на стул. Кампания должна скоро кончиться: французы, куда ни кинутся, везде разбиты, - их даже бьют мужики; я думаю, ты обогнал множество пленных?
- Точно так, ваше превосходительство, даже видел, как их кушают волки.
- Эх, братец мой, вот бы тебе убить хоть одного, мне для лекарства.
- Я убил двух, ваше превосходительство. Не угодно ли взять обоих?
- Спасибо, возьму. Эй, кто там? - закричал генерал. Вошел денщик. Поезжай на квартиру к этому офицеру, возьми там волков и привези сюда.
- Позвольте, ваше превосходительство, распорядиться мне самому.
- Ну, хорошо; да приезжай сам. Форму долой, позволяю в сюртуке, только эполеты и шпагу, понимаешь?
Я вернулся к себе на квартиру, волков взвалили на другого извозчика, я переоделся, как приказал генерал, и поехал к нему. Приехав, узнал, что генерал несколько раз уже спрашивал меня, - я велел денщику тащить волков в зал.
Генерал чуть не заплясал от радости: "Ну, братец мой, спасибо, - лекарства надолго будет". Я узнал после, что кто-то уверил генерала, что от подагры нет лучше лекарства, как волчий жир втирать в ноги и завертывать их волчьей шкурой.
Я доложил генералу, что "подорожная моя только до Ярославля".
- Ну, так ступай в канцелярию и вели принести к моей подписи.
Я отправился в канцелярию, передал приказание о подорожной и спросил там, что значит "подорожная с перышком".
"Это подорожная, сказали мне, - с которой ты не встретишь нигде остановки и можно безответно "душить" почтовых лошадей, сколько душе твоей угодно; она дается только тем, которых посылают с важными и скорыми поручениями".
Когда я вышел садиться, ямщик подошел ко мне и, кланяясь низко, подал целковый:
- Примите, ваше благородие, - сказал он, повторяя поклон.
- Что тебе надобно? - спросил я.
- Примите, ваше благородие.
- Да какого чёрта мне брать с тебя деньги?
- Пожалейте лошадушек.
- Ну, садись, - закричал я.
"Эх-ма, - худо", - пробормотал ямщик, влезая на козлы, перекрестился и понесся сломя голову, не подвязывая колокольчика.
- Да разве можно ездить по городу с колокольчиком? - спросил я ямщика.
- Да ведь вы едете "с перышком", - отвечал он.
Мне стало жалко бедных коней, и я велел "ехать рысью".
- Дай Бог вам доброго здоровья, я думал, что вы хотите "задушить моих лошадок".
- Да почему же это ты думал?
- Не взяли целкового, а больше у меня не приключилось.
- Разве с вас берут деньги?
- Как же, ваше благородие, курьер - полтинник, фельдъегерь - целковый, а "с перышком" полтора, а о прогонах не говори. А не дал, так и с тройкой простись, домой и одной не приведешь.
Не доезжая до станции версты за три, ямщик пустил тройку во весь карьер, покрикивая: "Ну, соколики, потешьте барина за то, что вас помиловал", и, оборотясь ко мне, спросил:
- Как, барин, тебя звать-то?
- А на что тебе?
- Как, барин, на что? Богу за тебя век буду молиться: тройка-то, барин, больно хороша, жалко бы было, кабы твоя милость задушила ее.
Разговор наш прервался. Мы были на станции и я почти насильно втер в руки ямщику прогоны.
Не могу не вспомнить отдельно здесь моего казанского "дядьку", любившего меня и смотревшего за мной с малолетства вместо няньки, бывшего ловчего моего отца Фёдора Егорова, атлета по силе и росту (в нем было не менее 12-ти вершков, это около 196 см), и эта няня пела басом "баюшки-баю", таская меня беспрестанно по двору, на псарню, на конюшню.
Как теперь вижу я на этого старика великана, с зачёсанными назад седыми волосами, с огромными бакенбардами и полисонами, накрахмаленными также, как и коленкоровая его косынка; помню его кувинский красный жилет и долгополый синий сюртук, вяжущего в уголке колпак, когда мы учили уроки.
- Поучи еще, не твердо, того-воно, - говаривал он, когда я или брат закрывал книгу: - я, того-воно, учителя спрошу, знал ли ты урок, и матушке скажу, - и мы опять принимались зубрить вокабулы или спряжение глаголов, и урок бывал выучен твердо.
- Дядька, скажи нам сказку, только не страшную, - говорил брат.
- Трус, того-воно; не отцовская кровь, а материнская – польская!
- Да что ж делать, дядька, когда я боюсь, - возражал брат.
- Что делать? Кабы ты вырос не у Дарьи Григорьевны, дуры, под шушуном, так бы, того-воно, не боялся. Вот погляди на брата, а отчего? Букой не пугали, вздору ему не говорили, вот и будет молодец-военный, а ты штатская крыса.
Брат принимался плакать.
- Ну что разрюмился, того-воно? Я скажу веселенькую сказку.
Дядька говорил складно и мы всегда слушали его с вниманием, останавливая иногда вопросами: Как же, дядька, один человек мог перебить тысячу?
- Богу молился хорошо, Бог ему и помогал; он ведь, того-воно, богатырь был.
Вот сказка досказана. Позовут нас из флигеля в большой дом, где помещалась матушка, ужинать; если погода хороша, мы добежим сами, а сыро, после дождя, он возьмет одного, посадит на руку, другого на другую, да и донесет до дому.
- Дядька, тебе тяжело, - скажет кто-нибудь из нас.
- Вот вздор какой, того-воно, тяжело. Много ль в вас весу? Как в цыплятах.
После ужина мы отправляемся во флигель тем же порядком. Тут он заставит нас прочитать "Отче наш", "Богородицу", "Верую", помолиться за здравие и упокой родных, разденет и уложит, но долго слышим: "Господи, помилуй, Господи, прости", - и часа два старик молится, стоя на коленках.
Поутру дядька никогда не давал нам чаю, пока не помолились, а если замечал, что молились неохотно и рассеянно, то говаривал: - Смотри, того-воно, ты дурно молился, урок позабудешь, в углу стоять будешь.
Дворянский сын, - стыдно, товарищи над тобой будут смеяться, - и этот укор заставлял вновь прочитать молитвы. Когда мы напьемся чаю, он нас отводит поздороваться с матерью, после чего возил на старом Чалке в гимназию; до окончания классов, он, сидя в зале на окне, вязал колпаки или перчатки.
По выходе из классов, осведомлялся у учителей, хорошо ли мы знали уроки, целую дорогу ворчал, в случае неодобрения учителя, и возил кататься по городу, если учились хорошо.
За обедом он всегда становился за моим стулом и если тетка А. И. начинала бранить меня, дядька вступался:
- Чем он хуже, того-воно, вашего любимца? (моего младшего брата). Не грешите, сударыня: неизвестно, от которого больше почета будет.
- Молчи, долгоносый дурак. Туда же, рассуждать, пустился. Я вот Илье Сидоровичу скажу, так и в полиции выдерут.
- Что же, того-воно, выдерут так выдерут, а в обиду дитя не дам; мне покойный барин его поручил на последних часиках своей жизни, дай Бог ему царствие небесное.
- Знал, кому поручить: прежде щенков выкармливал, а тут сына.
- Что вы кости-то его трогаете? Грех, того-воно; он праведная душа был.
- Молчи, дурацкая рожа, не рассуждай.
- Рожа, того-воно, какую Бог дал, а в обиду дитя не дам, дойду до высшего начальства: кто-нибудь сироту защитит.
- Перестань, дядька, ради Бога, - говорила матушка сквозь слезы.
- Перестану, матушка-барыня, я, того-воно, не болван какой, вижу, что это вас огорчает, да утерпеть не могу: жалко, - ваше же дитя.
- Жалостливый какой дурак: что ни напроказничай его любимец, слова не говори. Хорош выйдет.
- Сестрица, да оставьте этот разговор. Егорыч по любви к нему за него заступается, разве можно его винить за это?
- По любви, - утирая слезы кулаком, говорил Егорыч: - по любви, да я и душу за него отдать готов. Дурак я, по-вашему, мне, а не вашим умницам, поручил его покойный старый барин; не вступайся я, так совсем ребенка замуштруют и дура Дарья Григорьевна пинков надает, а дурак-то, Егорыч, в оба глядит, сударыня.
Подобные споры бывали нередко, но А. И., зная решительный характер дядьки и что он при первом наказании меня непременно пойдет жаловаться губернатору или губернскому предводителю, ограничивала свои нападки бранью.
Я окончил гимназически курс. Приехал в Казань мой крестный отец и, по просьбе моей, взялся отвезти меня в Петербург; дядька почти к самому моему отъезду заболел горячкой и я, прощаясь с ним, горько плакал. В письмах моих к матери я всегда приписывал "поклон Егорычу" и когда матушка объявляла ему это, он набожно крестился и со слезами на глазах говорил: "Добрая душа, отцовская, помнит меня старика; дай, Господи, дожить только до того времени, когда увижу моего молодца".
Изредка я писал к нему особо, он бегал с письмом моим по всей дворне: "Унтером, того-воно, сделали моего-то. Что, говорил я, молодец будет".
А когда я известил его о производстве в офицеры, он побежал в церковь служить молебен, рассказывая встречному и поперечному о производстве моем: "Моему-то, молодцу, - два чина враз дали, молодец, киреевская кровь отважная".
Через четыре года по отъезде моем из Казани, я приехал в нее поручиком; мне было 18 лет. Дядька, узнав о приезде моем, прибежал в комнаты матушки, бросился обнимать меня; слезы градом катились у него из глаз, он не мог несколько времени выговорить ни слова, потом кинулся перед образом, и сказал:
- Господи милосердный благодарю Тебя: увидал я своего красавца, услыхал Ты мою грешную молитву! Что, матушка, - сказал он, обращаясь к моей матери: - вот какое сокровище тебе вырастил, - и вновь бросился целовать меня.
- Поцелуй меня, дядька, сказала матушка: - за то, что вырастил мне сына молодца.
- Матушка, стою ли я этого? Пожалуй, ручку, я и то за милость почту.
Но матушка поцеловала старика. Когда он получил привезенные мною подарки, тонкое синее сукно на сюртук, шейный шелковый платок и жилет, он, как дитя, обрадовался и побежал показывать подарки всей дворне.
С моего приезда, старик поместился в том же флигеле, в котором помещался я. Никак не мог я уговорить его, чтобы он не чистил моего платья и сапог и не дожидался, когда я засижусь в гостях.
- Вот выдумал, того-воно, тяжело мне дожидаться тебя, а этого не знаешь, что я, не поцеловав тебя и не перекрестив, всю ночь не усну.
Года через полтора, он вдруг начал хилеть, но ни одной минуты не лежал; дня за три до смерти, он сказал мне: - Тяжело, я пойду в людскую, - но я не согласился отпустить его и убедил его лечь; он не чувствовал никакой боли, а только одну слабость.
Накануне смерти исповедался и приобщился, и умер как заснул, без страданий, на моих руках. Последние слова его были: "Я не увижу уже тебя, барин. Прощай. Видно, конец мой приходит - помяни меня; я любил тебя больше всего на свете". Я поцеловал его, взял его холодеющую руку, он сжал ее и долго его мертвая рука держала мою руку.
Когда я удостоверился в его смерти, я рыдал, как женщина.
Мир праху твоему, добрый старик. Всем, что есть во мне доброго, я обязан тебе; ты свято исполнил свой обет отцу моему, ты пекся обо мне с младенчества, ты первый внушил мне веру в Бога и любовь к ближнему. Упокой, Господи, душу твою в селении праведных.
Конец.