Распалившееся весеннее солнце светило прямо в глаза Святославу. И как бы он ни вертелся и ни закрывал лицо рукой – проснуться всё же пришлось. А проснулся он в поле, на прошлогодней жёлтой траве. Ни души вокруг – только гнедой конь бродил чуть в сторонке. Чтобы хоть как-то прийти в себя, юный князь утер лицо горстью грязного снега – и тотчас же пожалел об этом, ведь вместе с приятной прохладой к нему вернулись и воспоминания о вчерашнем дне. Сделано было немало. И, что самое страшное, после этого предстояло как-то жить.
***
Это был день весеннего равноденствия. Земля во дворе, наконец, чуть подсохла, хотя в тени всё ещё лежал собранный в сугробы снег. В другой день, быть может, толпа челяди и не начала бы носиться с первыми петухами по небольшому, окружённому частоколом двору со сложенным из неотёсанных бревен теремом в центре. Но сегодняшний день был особенным – князь Святослав праздновал день рождения.
Конечно, никто не знал точного дня и часа. Такое (если верить дружинникам) записывалось лишь при дворе василевса в Царьграде. Говорят, даже рождаются все васлилевсы в одном месте – множество разукрашенных шрамами мужиков, побывших когда-то в императорской гвардии, клялись всеми богами, что для этого в царском тереме есть особая комната порфирного цвета. Их слушали, кивали головой, не до конца понимая, правда, что же значит «порфирный».
Так вот, князь Святослав родился неизвестно где и неизвестно когда, посему и установился обычай праздновать его день рождения аккурат в момент, когда день, наконец, начинает отвоёвывать своё у ночи.
Первой проснулась Малуша – тихо, стараясь не разбудить спавшего с ней на одном ложе князя, выскользнула она из постели. Невольно загляделась на Святослава – он спал совсем как дитя, подложив под голову ладони, и его чуб, растрепавшийся за ночь, кучкой волос лежал у него на щеке. Осторожно ступая босыми ногами по дощатому полу, она прошла в горницу, натянула на себя сапожки, сарафан, полушубок и вышла во двор – работы у неё было много. Заспанная, с растрепанными волосами, она бегала, будила челядь, приказывала сбивать столы, выкатывать бочки с медом и пивом, готовить кушанья. От дворового шума начали просыпаться люди и в хоромах дружины. Первым оттуда вышел Асмуд – совсем уже старый, ходивший еще с Ингваром.
– Не пристало тебе по двору с челядью бегать, – сказал он по-славянски, щипая израненной рукой свою седую бороду (старшие дружинники рассказывали младшим, что борода эта была когда-то рыжей и Асмуд, вырвав из неё волос, мог обратиться лисом).
– Ну а что же? Князь вот-вот проснется, а дел ещё столько…
– Вот что, Малфред, – старый варяг всегда называл её на свой лад. – Иди-ка ты к князю, а я уж тут сам похозяйничаю. Раз уж вырастил, то и за пир мне отвечать.
И с этими словами пошёл по двору, приказывал топить баню, отыскивал гусляров, встречал приезжавших ко двору гостей.
Малуша умылась, потом, сидя у окна в горнице, долго расчёсывала гребнем свои золотистые косы. Надела кокошник и ожерелье из василевских монет, подмигнула самой себе, посмотрев в бронзовое зеркало, и, улыбнувшись, вошла в княжескую спальню.
Князь, не открывая глаз, перевернулся на другой бок, но поцелуи Малуши застали его и там. Наконец, не в силах бороться за право спать, он открыл глаза.
– Доброе утро, Малуша.
– Доброе утро, свет мой, – прямо в сарафане Малуша легла на кровать и стала перебирать пальцами княжеский чуб. – С днем рождения тебя. Вставай быстрей – всё уже почти готово.
– Ну, пусть тогда празднуют без нас, – с этими словами Святослав прижал к себе свою ключницу. – А мы подойдем попозже…
– Ой, нет-нет-нет, – Малуша выскользнула из кровати, отошла к двери и кокетливо улыбнулась. – Неужто забыл ты дружину свою?
Святославу ничего не оставалось, кроме как пойти умываться и одеваться.
– Идёт! Идёт! – закричал, неуклюже сбегая по крыльцу, Асмуд. Когда, наконец, князь вышел из терема, его встретил радостный звук гуслей и свирелей. Прокатились перед крыльцом скоморохи. Наконец, Асмуд, стоявший теперь впереди выстроившейся у крыльца дружины, крикнул: «Долгие лета тебе, княже», и 500 человек, кто на чисто славянском, кто с варяжским акцентом, огласили своим криком всю округу: «ДОЛГИЕ! ЛЕТА! ТЕБЕ! КНЯЖЕ!»
А потом вскрыли бочки – и началось. То и дело князь поднимал свой серебряный кубок (говорили, что его привез из Царьграда сам Хельги Вещий), и его возглас, подхваченный криком дружины, был слышен, наверное, даже в окрестных деревнях: «ЗА ТЯТЬКУ МОЕГО АСМУДА!», «ЗА ДРУГА МОЕГО СВЕНЕЛЬДА!», «ЗА ДРУГА МОЕГО ДОБРЫНЮ!», «ЗА ДРУГА МОЕГО…». И, чуть потише и опустив взгляд: «За Малушу». «ЗА МАЛУШУ», закричала дружина, смеясь, и принялась пить дальше.
Особо разгоряченные выходили из-за стола и напротив княжеского места начинали бороться. Святослав веселился, но сам выйти не решался – слишком уж щуплый он был. Может, Асмуд со Свенельдом всё лгут – и тогда, в четыре года, он не метал копьё в древлян? По обе стороны стола тоже веселились и возбуждённо подсказывали борцам, как лучше повалить соперника. Ставок никто не делал, ведь монет – золотых ли, серебряных ли – у дружинников при себе не было. Святослав подумал, что это, вообще-то, его вина: пока что юный князь водил дружину только за сбором положенной дани и на усмирение бунтующих племен.
Вот, на потеху толпе, вышел отделать молодого отрока Асмуд – он рассказывал Святославу, как дружина Вещего Хельги, перепив вина по пути из Царьграда, горстями выбрасывала за борт монеты – им показалось, что ладьи начали тонуть. А прибыв в Новгород, каждый сшил себе шёлковый кафтан того самого, порфирного цвета. «А у меня что?» – подумал слегка захмелевший Святослав и, чтобы отвлечься от невесёлой мысли, вышел прогуляться по двору.
Рядом с хоромами дружины поставили столб, а Добрыня выстрелом из лука засадил на самую верхушку стрелу – разгорячённые мёдом дружинники лезли наверх, падали, смеялись и бранились на славяно-варяжской смеси. Князь и сам хотел полезть, но подумал, что, упав со столба, он упадёт и в глазах своих людей.
Несколько поодаль развели костер, и дружинники то бегали вокруг него, взявшись за руки, пока не начинали, один за одним, валиться наземь, то по очереди прыгали через него. Среди них носился и Свенельд – старше Святослава лет этак на 20, он обычно был строг с молодыми дружинниками, но сейчас веселился даже сильнее их: быть может, в высоченном пламени костра ему виделись горящие домики Искоростеня.
На двор начали приходить девицы из окрестных деревень. Заходя небольшими группками, они какое-то время мялись у ворот, смущаясь происходящего. Потом среди них находилась самая смелая, которая, смахнув с лица косу и гордо подняв голову, шла прямо к сборищу дружинников. За ней тянулись и остальные – и вскоре пропадали в пламени всеобщего кутежа. Обходя двор, князь остановился возле одной из многих образовавшихся в этот день пар – робкий отрок-челядин рассказывал девушке с длинной рыжей косой, что его недавно приняли в дружину.
– Эй, поди-ка сюда, – подозвал его Святослав.
Челядин как-то поник, сгорбился и медленно, будто сердце у него сжалось, подошел к князю.
– Не вели казни…
– Тише ты, тише, – с улыбкой произнес Святослав и указал взглядом на столб: – Коль принесешь девице стрелу – приму в дружину.
Лицо челядина вдруг стало решительным, он что-то прошептал девице, а затем побежал, распихивая дружинников, к столбу. В другой день его могли бы и огреть за это, но сегодня все лишь смеялись. А челядин тем временем уже лез по столбу, и скоро смех толпы сменился удивленным: «О-О-О!», а наверху засверкала его белобрысая голова. Наконец он, запыхавшийся, принес умиленной девице стрелу и вернулся к князю.
– Ох, на таких, как ты, и стоит дружина моя! – сказал Святослав нарочито громко, чтобы всем вокруг было слышно, после чего ушёл прочь от парочки.
Направился он к частоколу, заметив, что за воротами стоит толпа отроков из соседних деревень. Они с завистью смотрели на дружину и на знакомых девиц, что сейчас резвились у костра. Лишь одна отрада была у них – придёт и Ярилин день, когда уже они будут прыгать с девками через костёр, и ни один дружинник, ни один из этих варягов, да даже сам князь – не найдёт их в окрестных лесах.
– Что же вы, други, тут стоите? Уж не думаете ли, что мёда на всех не хватит? – крикнул князь в толпу. – Пожалуйте и вы на мой праздник!
Молодые крестьяне, не веря своему счастью, робко прошли на двор, всеми словами хваля князя. Они, правда, так и не решились пройти в центр веселья, а предпочли собраться группкой возле пивных бочек.
А Святослав тем временем закончил обход и вернулся за стол. И так много ещё было тостов, так много рассказов и баек, что князь на время даже притомился и отходил сыграть в кости с Добрыней. Солнце клонилось вниз, а юноша молча наблюдал за тем, как веселятся его люди, пил мёд из своего серебряного кубка и думал о том, как ночью Малуша придет в его покои.
И тут во двор въехали три вороных коня.
***
– Князь Свентослав! Княгиня Хельга требует от тебя явиться к ней, – прокричал безбородый старик с толстым лицом и огромным носом. Это был Искусеви – один из приближённых Ольги, родом из чудин. Рядом были ещё двое варягов помоложе, один с рыжей бородой, второй – с русой, и все трое, как на подбор, в дорогих чёрных кафтанах и шапках, обитых мехом.
– Э-э-э-эй, князю нельзя ехать! А княгине скажи, что он напился и на коня залезть не может, – это кричал Асмуд, который и сам уже был в стельку.
– Асмуд, я к тебе не обращался, – сквозь зубы выдавил чудин. – Свентослав, княгиня ждёт.
– Княже, не езжай, останься. Скажи матери, что захворал, – запричитала Малуша. Но Святослав знал, что обмануть мать не выйдет – ехать нужно.
– Эй, веселитесь! Пусть каждый запомнит день, когда я давал вам пир! – крикнул молодой князь, пытаясь казаться расслабленным, и вскоре четыре коня, три вороных и один гнедой, отправились со двора в направлении Киева.
Было уже темно, когда всадники, проскакав по городским улицам мимо мастерских, торговых мест, гостевых домов и деревянной церквушки, въехали в княжеский детинец. По периметру он был окружён валом с частоколом, из которого то тут, то там выступали башни. Проехали мимо рядов изб и клетей и, наконец, остановились у трехэтажного терема из досок, но с каменным фундаментом. У дверей стояли два дружинника. Собравшись с силами, Святослав потянул на себя ручку тяжелой, обитой железом, двери и вошёл внутрь.
Князь медленно шёл по каменному полу к лестнице, на каждом углу встречая стражу. Наконец, поднявшись на второй этаж, нашёл нужную дверь и, постучав, отворил её.
Вся комната была завалена василевскими подарками. Полы – устелены коврами, под потолком висела огромная позолоченная люстра. Прямо напротив двери стоял длинный каменный стол, заставленный серебряной посудой. За столом – самые близкие из дружины княгини, пять человек по левую руку, четыре – по правую. Там же, справа, ближе всех к креслу Ольги, сидел грек с чёрной курчавой бородой и волосами до плеч – цареградский священник, тоже своего рода василевский подарок.
– Здравствуй, мама, – Святослав улыбнулся матери, но получил в ответ лишь полный холода взгляд.
– Ну, здравствуй… княже, – ответила сидевшая во главе стола тучная женщина.
Не торопясь, пригубила она вино из своего кубка, держа его кончиками усыпанных перстнями пальцев. Затем подняла его вверх и повернулась к челядинке (было так тихо, что стало слышно, как при повороте шеи звенят навешанные на Ольгу ожерелья), требуя подлить ещё.
– Эх, что же ты так. Даже весточку матери не отправил. А ведь твой день рождения – это мой праздник, – она саркастически улыбнулась, сверкнув всеми морщинами на лице. – Эй, челядь! Усадите князя.
Слуги тотчас же поставили у стола напротив княгини табуретку и глиняный кубок. Святослав, держа руки за спиной, прошел к столу и сел. Табуретка был низкой, так что пришлось расставить ноги в стороны, а на мать смотреть снизу вверх.
– Что сынок, как дружина твоя поживает? Как подвиги ратные?
Святослав, пригубив греческого вина (он был к нему не привыкший, отчего оно казалось ему кислым), отвечал:
– Сама знаешь. По осени ходил к уличам…
– А, уличи... Это ведь те, что отец твой ещё покорил?
– Но они ведь бунтовать вздумали…
– Эх, сынок-сынок. Куда дальше пойдёшь? Может, как дед, к полянам? В окрестных сёлах воевать? – Ольга картинно засмеялась, запрокинув голову и обнажив складки на шее. Засмеялись и все сидящие дружинники, только священник, видимо, не разобрал славянской речи. А княгиня тем временем перешла на более привычный ей варяжский:
– А скажи, сын, не надумал ли ты чуб свой срезать? Или, наоборот, волосы отрастить? В Цареграде вон никто таких чубов не носит, так ведь, Константин?
– Так, так, – закивал головой священник.
– Нет. Мне так привычней.
– Ах да, привычней… И на племена знакомые ходить привычней, – Ольга попыталась изобразить добрую улыбку. – Знаешь, сынок… Я ведь ненамного старше тебя была, когда отец твой погиб. Осталось одна с тобой на руках. Сама с дружиной в поход ходила, сама древлян жгла. Непривычно было, знаешь ли.
Повисла пауза.
– Знаешь, Свентослав. Думаю, надо всё ж тебе креститься. Я вот познала Бога и радуюсь. Если и ты познаешь – тоже станешь радоваться.
– Мы с тобой, мам, уже это обсуждали. Дружина моя станет насмехаться.
– Если кто отца или матери не послушает, то смерть примет, – строго сказал священник, грозя оттопыренным указательным пальцем. – А ведь мать твоя… – продолжил он уже ласково. – Мать твоя – сияет, как луна в ночи. Светится среди язычников, как жемчуг среди грязи, – он весь расплылся в улыбке и, как показалось Святославу, опустил свою руку на колено Ольги.
– Вот, Свентослав, послушал бы, что говорят учёные люди. Глядишь, крестишься, а мы тебя с василевсовой дочкой обвенчаем.
Князь всё это время, пытаясь отвлечься, пил кубок за кубком, терпя даже кислый привкус – лишь бы хоть как-то притупить гнев.
– Ты же знаешь, княгиня, – начал он уже очень пьяным голосом. – Ты же знаешь, что никакие василевисны мне не нужны…
– Ах да, запамятовала. У тебя ведь эта… Как ее? Малю-юша!
– Малуша, мам.
– Да, точно. Та самая ключница Малюша. Достойная пара, что скажешь. Хотя нет – может, тебе лучше крестьянскую девку к себе в терем привести?
– А это, княгиня, не твое дело! – рявкнул князь. Снова повисла пауза, лишь тени от свечей приплясывали на лицах дружинников.
– И верно, сынок, – вздохнула Ольга, – не моё. Моё дело маленькое – к василевсу ездить, гостей принимать, думать, как дружину кормить. А твоё, сынок, большое – в кости играть, пиры закатывать да путаться… со всякой челядью.
Это был их не первый подобный разговор. Асмуд всегда советовал ему терпеть и молча слушать: «Хельга, мать твоя, всегда такой была. Ингвара ещё в узде держала. Тут спорить бесполезно – Мала вспомни». Но сегодня князь сорвался. Швырнув кубок на пол, он почти выбежал из горницы, чуть ли не прыжками преодолел лестницу, взял у дружинника факел, чтобы разобрать в ночи дорогу, и, вскочив на коня, выехал со двора.
Смесь вина и безудержного гнева гнала его по киевским улицам, заставляла будить собак и пугать ночных воров. Наконец, проскакав туда-сюда, он остановился, чтобы оглядеться, – и прямо напротив увидел ту самую деревянную церквушку.
Её построили пару лет назад заморские гости. Сюда ходили заезжие греки, киевские торговцы, часто бывавшие в Царьграде, некоторые дружинники и – по воскресеньям – сама Ольга.
Спешившись, юный князь пьяной походкой подошёл к этому чужеродному сооружению. Отворил ставни – в темноте не было видно убранства. Постоял с полминуты, не решаясь ничего предпринять, а потом, прокрутив в голове весь разговор с матерью, просунул внутрь руку с факелом и разжал ладонь.
Отовсюду слышались крики и визги, киевляне сбегались на пожар, таща кадки с водой, – ведь огонь уже начал перекидываться на дома горожан. А Святослав, вжавшись в коня, всё скакал и скакал, налетая на людей, не разбирая дороги. Выехав за город, кружил по полям, пока, наконец, не рухнул наземь, побежденный вином, обидой и страхом…
***
Распалившееся весеннее солнце святило прямо в глаза Святославу. И как бы он ни вертелся и ни закрывал лицо рукой – проснуться все же пришлось. Утерев лицо грязным снегом, сел, обхватив колени, и сидел так, боясь пошевелиться, пока не приехал Асмуд. Тот, со стариковским кряхтеньем, слез с коня и сел на траву рядом.
– Ну и начудил же ты вчера, княже…
С минуту помолчали.
– Что же нам теперь делать-то, княже?
Святослав заиграл желваками, затрясся, а затем вскочил на ноги и, глядя куда-то вдаль, произнес:
– Вот что, Асмуд – езжай назад и собирай дружину. Свенельду скажи, пусть по окрестным сёлам народ наберёт. К вечеру выйдем. Идем к хазарам.
– Что ты, княже? Какие хазары?! А шатры?! А есть что будем?!
– Земля нам ложе, а кони – пища, – и, помедлив, продолжил. – Ах да. Пошли к хазарам Добрыню. Пусть знают, что идём.
– Ох, княже, чует сердце, не кончится добром это… – и, уже седлая коня, спросил:
– А что сказать-то хазарам нужно?
И тут в голове Святослава заиграли сотни фраз: ярких, красивых, грозных. Но он выбрал самое краткое.
– Пусть так и скажет: «Иду на вы!»
Автор: Дмитрий Гофман
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ