Легкий щелчок — и фонарик Лизы погас. В следующее мгновение темнота обрушилась на неё. Она замерла. Сердце билось не в груди — оно рвалось изнутри, стучало в висках, в горле, в кончиках пальцев, заглушая даже шелест листьев над головой.
«Не паниковать, — подумала она. — Ты просто заблудилась. Ничего страшного. Иди прямо — и выйдешь к дороге. Обязательно выйдешь».
Но в этом лесу не было «прямо». Не было направлений. Только бесконечные тени, смыкающиеся за каждым деревом. Каждый шаг отдавался хрустом сухой ветки — звуком, таким громким, что казалось, будто он разносится по всему миру. Воздух был влажным, как дыхание могилы, и каждый вдох обжигал горло, будто она глотала стекло.
Она шла, спотыкаясь, задевая руками стволы, цепляясь за ветви, которые хватали её, как когти. Колючие сучья резали щеки, оставляя на коже тонкие, жгучие полосы. Лицо горело.
И тогда она услышала тяжёлые, медленные и ритмичные шаги. Как будто кто-то считал её сердцебиение и шагал в такт. Они были за её спиной — метрах в двадцати, не ближе. Не ускорялись, а уверенно шли за ней.
Лиза рванула вперёд, отбросив корзинку с грибами.
Тело больше не слушалось разума. Остались только инстинкт и страх — острый, животный, всепоглощающий. Она бежала, спотыкаясь о корни, врезаясь в деревья, хватая ртом тягучий, как смола воздух. Колючки рвали джинсы, цеплялись за кожу, впивались в лодыжки. Каждый удар сердца — как взрыв. Каждый выдох — хрип. Позади шаги ускорились. Теперь — не двадцать метров, а совсем рядом.
Глаза застилало слезами, смешанными с потом и кровью. Впереди — провал между двумя сросшимися елями, чёрный, как вход в пещеру. Укрытие или ловушка. Неважно. Она нырнула туда, впившись спиной в колючую хвою, зажала рот ладонью, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя даже дыханием.
Шаги приближались, а затем тишина. Лиза не смела пошевелиться. Мышцы свело от напряжения, ноги онемели, в висках пульсировала боль. Каждая клетка тела кричала: «Беги!» Но она замерла, как зверёк, прячущийся от хищника.
И вдруг — тихий скрип. Прямо у самого уха.
Она медленно, будто сквозь воду, повернула голову. В щель между ветвями, на неё смотрели голубые глаза. Пуговицы на ужасающей морде плюшевого медведя. Лиза зажмурилась, а потом услышала тяжелое дыхание. Подняла голову и увидела тень, которая склонялась над ней.
Из горла Лизы вырвался сдавленный, животный вопль. Она вывалилась из укрытия, как мешок, отползла по земле, цепляясь ногтями за корни, чувствуя, как по спине, по шее, по вискам бегут мурашки — будто тысячи пауков ползут под кожей.
Он не двинулся. Только медленно, с ужасающей плавностью, повернул голову, провожая её взглядом, которого она не видела, но чувствовала каждым нервом — как прикосновение льда.
Она бежала снова. Слепо. Как обезумевшая. Лес смыкался вокруг, ветви хлестали по лицу, рвали волосы, цеплялись за одежду, будто пытаясь удержать. Боль она не чувствовала. Остался только страх. Позади вновь шаги, но уже быстрые и азартные. Как будто он наконец-то нашёл игрушку.
Впереди — просвет. Поляна, залитая лунным светом. А посреди — старый сарай. Кривой, полуразвалившийся, с провисшей крышей.
Лиза ворвалась внутрь, захлопнула дверь, нащупала засов — и с силой, до хруста в пальцах, задвинула. Внутри пахло тлением, плесенью и чем-то ещё — застоявшимся, тяжёлым. Через щели в досках пробивались лунные лучи, рисуя на полу призрачные узоры — паутину света и тени. Она прижалась к дальней стене.
Половица за дверью скрипнула. Он был рядом, но не спешил. Будто знал, что она никуда не денется.
«Нет, нет, нет…» — шептала она, зарывая лицо в колени, сжимая голову руками, будто могла остановить мысли, страх и само время.
Удар. Дверь содрогнулась. Ещё удар. Засов дрожал, как живой. Преследователь бился в него всем телом, неистово, с безумной силой. И в следующий миг дверь с оглушительным треском распахнулась.
На пороге, залитый лунным светом, стоял высокий, худой, нескладный как марионетка мужчина. А в руке медленно раскачивалась монтировка.
Лиза вскрикнула — звук вырвался из самой глубины, из живота, из души. Она отползла в угол, прижимаясь к стене, как будто могла протиснуться сквозь неё.
Он сделал осторожный шаг. Словно взвешивал каждый сантиметр пространства, каждое мгновение ужаса, наслаждаясь им, как вином. Приближался, не спеша, как охотник, который уже знает: добыча не уйдёт.
Когда он склонился над ней, Лиза увидела его лицо — и тут же перехватило дыхание. Оно было изуродовано: глубокие шрамы, словно грубые швы на тряпичной кукле, тянулись от виска к подбородку, пересекая левую бровь, раздирая веко. Кожа блестела, будто восковая, натянутая на кости. Один глаз — мутно-серый, слепой, как будто смотрел в пустоту. А другой — голубой. Точно такой же, как пуговицы у медведя, что болтался на его поясе.
— Отстань! — вырвался из неё вопль, полный отчаяния и бессилия. Она замахнулась кулаком, но удар не достиг цели.
Его пальцы метнулись вперёд — быстрее, чем змея бросается на жертву. Он не ударил. Не толкнул. Он просто схватил её за волосы — жёстко, безжалостно — и с силой прижал к полу. Голова хлопнула о гнилые доски. Боль взорвалась в черепе, ослепив на мгновение, заполнив всё — мысли, зрение, слух. Она закричала, но звук вышел придушенным, сдавленным. Лиза пыталась вырваться, извивалась, как рыба на песке, но его хватка была железной.
Он поднял её. Не грубо. Почти бережно. Как поднимают любимую игрушку, которую ненадолго потеряли. Его пальцы впились в её плечи, удерживая, не давая упасть.
— Нет… — прохрипела она. — Пожалуйста… не надо…
Он замер. Склонил голову, будто прислушивался к её мольбе. Но в его глазах не было жалости. Было нечто иное — торжество. Наслаждение. Мгновение абсолютной власти, когда он был богом её боли, страха, конца. И тогда он поднял монтировку.
Железо блеснуло, как лезвие гильотины.
Первый удар обрушился на плечо. Хруст кости — оглушительный, неестественный, как треск сухого дерева под колёсами — заглушил даже её крик. Боль сковала всё тело, пронзая нервы, выжигая разум. Второй удар — в рёбра. Третий — в живот. Каждый — точный, расчётливый, как удар часов. Он бил не яростно, а с методичностью, с холодной сосредоточенностью, будто выполнял ритуал.
Она уже не кричала. Крик умер в горле. Остались только хрипы, и поток тёплой, липкой жидкости, растекающейся по коже, по полу, по её волосам. Мир сузился до вспышек боли — белых, резких, как молнии. До силуэта над ней, движущегося, как робот.
Сознание начало угасать. Темнота подступала, плотная, мягкая, почти ласковая. Но перед тем, как окончательно погрузиться в неё, она почувствовала тяжесть. Как будто он встал на неё всем телом. И тут же — шепот. Так близко, что она ощутила запах — гнилой, кислый, как из могилы.
— Нашёл…
И тьма поглотила всё.
***
Лиза взвыла — и резко села на кровати, как будто вырвалась из могилы. Грудь ходила ходуном, сердце рвалось изнутри. Лоб был липким от холодного пота, простыня обмоталась вокруг тела, как пелена. В горле застрял ком — остаток того крика.
Сквозь щель в шторах пробивался тусклый, жёлтый свет уличного фонаря, рисуя на стене полосу, как след от ножа. За стеной — тихий гул проехавшей машины. Часы на тумбочке показывали 3:17.
— Это был всего лишь кошмар, — прошептала Лиза.
Она судорожно вдохнула, пытаясь унять дрожь. Руки тряслись, когда она тянулась к ночнику. Щелчок — и тёплый, тусклый свет залил комнату. Стены обрели очертания. Шкаф. Зеркало. Всё на своих местах.
Она потянулась к стакану с водой. И вдруг пальцы наткнулись на что-то маленькое, гладкое и твёрдое. Медленно, будто боясь спугнуть реальность, повернула голову. На белой поверхности тумбочки, лежали две большие голубые пуговицы.
Её дыхание остановилось.
И тут — в углу комнаты, там, где тень была гуще всего, где свет не доставал, — что-то шевельнулось. Неясное. Чёрное. Как будто воздух сгустился, стал плотным.
И из этой тьмы прозвучало — тихо, сипло, как тогда, в сарае:
— Нашёл…
Она закричала, попыталась вскочить с кровати, но тело не слушалось. А он медленно приближался, замахиваясь монтировкой…
— Доченька! Проснись! — раздался голос мамы.
Благодарю за внимание. Из серии рассказов: Ночной кошмар.