— Ну что, голубчики, не ждали?!
Голос Людмилы Аркадьевны, полный ядовитой сладости и плохо скрытого триумфа, ударил по ушам раньше, чем они успели разглядеть, что именно случилось. Воздух еще пах дымком от мангала и прелой листвой, и Алина, прислонившись к плечу мужа в лифте, сонно улыбалась, вспоминая тихий треск поленьев в костре. Два дня на даче у друзей. Два дня без контроля, без нравоучений, без ощущения чужого взгляда в спину. Казалось, этого заряда спокойствия хватит на месяц вперед.
Они жестоко ошибались. Заряда не хватило даже на то, чтобы перешагнуть порог гостиной.
— Мама… что это? — Кирилл выронил тяжелую сумку с продуктами. Твердый пакет с молоком глухо стукнулся об пол, оставив на паркете мокрое пятно.
Комнаты не было. То есть, стены и потолок остались на месте, но это было уже другое, чужое, враждебное пространство. Их уютный, чуть просиженный вельветовый диван, купленный на первую совместную зарплату, на котором было так хорошо смотреть кино по вечерам, обнявшись под одним пледом, — исчез. Вместо него зияла пустота, как будто вырвали зуб. А стены… О боже, эти стены. Вместо спокойных, кремовых обоев, которые они с такой любовью и спорами выбирали почти год назад, на них хищно скалился мелкий, агрессивный, рябящий в глазах леопардовый принт. Убожество. Дешевый, аляповатый рисунок, от которого через минуту начинала болеть голова. В воздухе стоял густой, удушливый запах свежей побелки и обойного клея.
Из кухни, картинно вытирая руки о чистенький передник, выплыла сама виновница торжества. Людмила Аркадьевна сияла, как начищенный самовар.
— Сюрприз! — провозгласила она, театрально всплеснув руками. — Решила вас порадовать, пока вы там прохлаждались! Обновить наше гнездышко. А то жили, как в склепе, ей-богу! Теперь у нас все по-модному, по-богатому! Я ведь для всех нас старалась, для семьи! Чтобы глаз радовался!
Кирилл ошарашенно молчал, его взгляд беспомощно блуждал от леопардовых стен к сияющему лицу матери. Алина же, преодолев первый шок, почувствовала, как внутри закипает не просто злость, а холодная, тихая, расчетливая ярость.
— Людмила Аркадьевна, — она постаралась, чтобы голос не дрожал, — а где наш диван?
Улыбка на лице свекрови слегка подтаяла, стала более хищной.
— Ой, да выбросила я эту рухлядь! — отмахнулась она, словно от назойливой мухи. — Ему сто лет в обед было, весь просиженный, рассадник пылевых клещей! Позже купим новый, шикарный, кожаный! Под стать нашему новому интерьеру.
— Вы выбросили наш диван, не спросив? — Алина сделала шаг вперед. Она чувствовала, как дрожат у нее руки. — И поклеили… это? Но ведь это же и наша общая комната! Мы должны были решать все вместе!
И тут маска добродетели слетела с лица свекрови окончательно. Глаза ее превратились в две холодные бусинки, а голос приобрел металлические нотки.
— Деточка, — процедила она, отчетливо разделяя слова, — давай-ка мы с тобой сразу точки над “i” расставим. Вообще-то, это МОЯ квартира. Что хочу, то и ворочу. Будьте благодарны, что я вас, молодых, приютила и не гоню на съемные конуры. Понятно объясняю?
Она сделала эффектную паузу, давая яду впитаться. Кирилл что-то невнятно промычал, пытаясь вставить слово, но мать его опередила. Она с царственным видом подошла к комоду, взяла оттуда мятый, засаленный чек и протянула его Алине, как скипетр.
— А вот это, — с нажимом произнесла она, — ваша половина за материалы. Раз мы живем как одна семья, и пользуемся всем вместе, то и расходы у нас, понимаешь ли, общие.
Алина смотрела на чек, на цифры, от которых темнело в глазах, потом на леопардовые стены, потом на мужа, который стоял с видом побитой собаки, беспомощно переводя взгляд с нее на мать. И в этот момент что-то щелкнуло. Пазл, который она так долго не могла сложить в своей голове, вдруг встал на место. Все стало до одури просто и понятно. Когда речь шла о принятии решений — квартира была «её». Но как только дело доходило до расходов — они тут же становились «одной семьей». Какая же гениальная, какая удобная арифметика.
— Мам, ну зачем ты так… Это же… ну, перебор, — наконец выдавил из себя Кирилл.
— А что «так»?! — мгновенно взвилась Людмила Аркадьевна, тут же хватаясь левой рукой за сердце. Правая все еще держала чек. — Я для них душу вкладываю, уют создаю, а они мне — упреки! Черная неблагодарность! Ох, что-то в груди закололо… Давление… Кажется, подскочило… Воды мне! Немедленно!
Классика. Беспроигрышный ход, который работал всегда. Кирилл тут же засуетился, забыв и про диван, и про обои, бросился на кухню за стаканом и валидолом. Алина же молча, с каменно-непроницаемым лицом развернулась и пошла в их спальню. Она больше не собиралась спорить. Спорить с природным явлением, с ураганом или наводнением, было бессмысленно. Нужно было спасаться.
Она открыла шкаф и с усилием достала с антресолей два больших дорожных чемодана. Поставила их на кровать и с громким щелчком распахнула замки.
Кирилл вошел в комнату с таблеткой и водой для матери и застыл на пороге.
— Алин, ты чего? Куда?
— Я собираю вещи, — спокойно, почти без эмоций, ответила она, доставая из шкафа стопку своих свитеров. — Наши вещи. Мы уезжаем. Сегодня же. Прямо сейчас. Снимем комнату, отель на ночь, что угодно. Но здесь я больше ни одной минуты не останусь.
Ее ледяное спокойствие подействовало на него сильнее любых криков и слез. Он смотрел на ее решительное лицо, на раскрытые чемоданы, и понимал, что это не истерика. Это было решение. Окончательное. И впервые за долгие годы он почувствовал не привычный страх перед гневом матери, а жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд за свою слабость, за то, что позволял этому происходить так долго, за то, что его жена вынуждена была взять на себя роль мужчины в их семье.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я помогу.
Разбирать вещи, которые копились годами, было делом непростым. Нужно было достать коробки с самого верха встроенного шкафа, куда они сваливали все сезонное и ненужное. Кирилл притащил шаткую табуретку, взобрался на нее и начал разгребать завалы на антресолях. Среди старых одеял и коробок с обувью он наткнулся на небольшой, пыльный чемоданчик из фиброкартона с проржавевшими медными замками.
— Смотри, отцовский… — он сдул с него слой пыли, которая тут же взметнулась в воздух. — Даже не помню, когда в последний раз его видел. Наверное, никогда.
Он спустился вниз, поставил чемоданчик на пол и с трудом щелкнул неподатливыми замками. Внутри, среди каких-то старых инструментов и пожелтевших свернутых в трубку чертежей, лежала толстая общая тетрадь в синей обложке. Дневник. Кирилл с любопытством открыл его. Аккуратный, чуть наклонный инженерный почерк отца, Виктора, которого он почти не помнил. Мать всегда говорила, что тот был эгоистом, бросил их и ушел к другой женщине, когда Кириллу было всего семь.
Он перелистнул на случайную страницу и начал читать вслух, сначала тихо, почти шепотом, потом все громче и увереннее. Алина села на край кровати, затаив дыхание.
«12 мая. Люда сегодня продала мою коллекцию монет. Тех самых, что я собирал с дедом с самого детства. Сказала, что ей срочно понадобились деньги, чтобы “обновить шторы для всей семьи”. Когда я попытался возразить, что это были мои, личные вещи, она устроила такой скандал, что соседи стучали по батареям. Кричала, что я эгоист, что в семье все должно быть общим. А вечером, как ни в чем не бывало, принесла мне половину чека за ткань. Сказала, это мой “вклад в семейный уют”. Я чувствую себя ограбленным и униженным…»
Кирилл замолчал, посмотрев на Алину широко раскрытыми глазами. История повторялась с дьявольской, почти мистической точностью.
Он перелистнул еще несколько страниц.
«3 сентября. Снова этот спектакль с сердцем. Стоило мне сказать, что я хочу поехать на рыбалку с друзьями в выходные, как у нее тут же начался “приступ”. Давление, одышка, предобморочное состояние. Пришлось все отменить, сидеть с ней, поить корвалолом. Врач потом сказал, что она здорова, как космонавт. Она просто не выносит, когда что-то происходит не по ее сценарию. Ее главное правило жизни простое до гениальности: то, что мое — это только мое. А вот то, что твое — это наше общее».
В этот момент в дверях спальни появилась Людмила Аркадьевна. Она уже пришла в себя и была готова продолжить бой, видя, что ее приступ не возымел должного эффекта. Увидев чемоданы, она снова набрала в грудь воздуха для новой арии.
— Вот как! Значит, все-таки решили?! Родную, больную мать из-за какого-то паршивого ремонта бросаете! Да у вас сердца нет! Я… у меня сейчас…
— Мама, присядь, — голос Кирилла был тихим, но в нем звенела сталь. Он не оторвал взгляда от пожелтевших страниц. — Я хочу тебе кое-что прочитать.
И он, глядя ей прямо в глаза, медленно и четко зачитал тот самый отрывок про шторы и коллекцию монет. А потом, не давая ей опомниться, и второй — про рыбалку и мнимый сердечный приступ.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне. Людмила Аркадьевна сначала побагровела, потом стала белее мела. Вся ее актерская игра, весь ее многолетний, отточенный до совершенства спектакль рассыпался в прах в одну секунду. Одно дело — манипулировать живыми, и совсем другое — услышать обвинение из прошлого, от человека, которого она сама очернила в глазах собственного сына. Она смотрела на дневник в руках Кирилла как на призрака. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни звука. Ее оружие — слова — впервые ей отказало.
Больше никто ничего не говорил. Разговор был окончен, даже не начавшись. Алина и Кирилл молча и быстро закончили сборы. Людмила Аркадьевна так и осталась сидеть на стуле в коридоре, как каменное изваяние. Потом она медленно встала и, шатаясь, пошла в свою новую, модную гостиную. Села на жесткий стул посреди комнаты, обвела взглядом хищный, беспокойный узор на стенах. Она победила. Она отстояла свое право быть хозяйкой в своем доме. Вот только дома, кажется, больше не было.
Когда чемоданы были собраны, они вышли в прихожую. Кирилл в последний раз посмотрел на оцепеневшую мать, на ее одинокую фигуру на фоне леопардовых джунглей, которые она сама для себя создала. Он молча вытащил из кармана связку ключей, отцепил свой и положил его на тумбочку у входа.
— Прощай, мама.
Алина взяла его под руку. Они вышли на лестничную площадку, и тяжелая входная дверь за ними захлопнулась, отрезая прошлое. Они не знали, что ждет их впереди — съемная комната, финансовые трудности, неизвестность. Но оба чувствовали не страх, а огромное, пьянящее облегчение. Будто они только что вырвались из душной, тесной клетки на свежий воздух. Их собственная жизнь, со своими ошибками и победами, какой бы она ни была, начиналась прямо сейчас.