Лето уже собиралось с ярмарки. Конец июля, воздух густой и звонкий, пронизанный криками ласточек, ставящих на крыло своё потомство. Мы с сыном в таких вот хлопотах — искали себе домик в деревне — и наткнулись на усадьбу без забора. Навстречу вышла худая, юркая женщина, лицо которой напоминало жёлтое сушёное яблочко.
— Вы продаёте? — спросил сын.
— Да ещё не знаю, — махнула она рукой в сторону огорода, где двое парней колдовали над костром меж кирпичей, варили картошку. — Племянники орудуют, они против. Смотрите, если хотите.
Дом оказался ветхим, почерневшим от копоти, с разваливающейся печью. Цена ремонта висела в воздухе тяжёлым, невыгодным грузом. Я уже мысленно отказалась, но хозяйка, разговорившись, поведала историю, ради которой, кажется, мы сюда и приехали.
Звали её Нина Андреевна. В семидесятых она, кавалер медали «За трудовую доблесть», годами работающая во вредном цеху алюминиевого завода, жила в коммуналке. Очередь на отдельную квартиру была близка, как никогда — вот-вот должен был заселяться новый стоквартирный дом. Нине уже снились по ночам новые тюлевые занавески на её собственных окнах, а не вечные ссоры из-за ванной и кухни, где однажды у неё прямо из борща стащили курицу.
Но когда списки вывесили, её фамилии в них не оказалось. Честную, принципиальную работягу, которая резала правду-матку в глаза любому начальнику, отодвинули в самый конец очереди, к пьяницам и прогульщикам.
И тогда Нина Андреевна пошла на отчаянный шаг. Прослышав, что местные власти выуживают из почты жалобы, она передала письмо самой высокой инстанции — лично Брежневу — со знакомой, уезжавшей в Москву.
Ответ пришёл неожиданно быстро. Её вызвали… в Кремль. На приём к самому Михаилу Андреевичу Суслову, второму человеку в государстве.
В просторной приёмной её встретил обходительный секретарь. Провёл краткий, но исчерпывающий инструктаж:
— Говорите только по делу и держите себя в руках. Если что-то не так, я вас буду под столом толкать ногой. Вы поняли?
Нина кивнула.
И вот она сидит напротив всесильного члена Политбюро. И начинает свою речь о том, как заводское начальство «заелось», обзавелось не по одной квартире, как кумовство и «подснежники» — те, кто числился на вредном производстве, отсиживаясь в конторах, — захватили всё.
Пинок под столом. Первый, но ощутимый. Секретарь сигнализировал: не зарывайся.
Нина, сделав вид, что поправила платок, сменила тактику. Она заговорила о своём стаже, о войне, которую прошла подростком у станка, о здоровье, оставленном в цеху. О том, что честным трудом, казалось бы, заработала своё право на человеческое жильё.
— Зачем тогда награждать медалью, если я её не достойна? — выдохнула она своё главное «почему».
Второй пинок последовал сразу, но было уже поздно — главное она сказала.
Итог той кремлёвской аудиенции поразил всех. Нине Андреевне немедленно выделили квартиру из резервного фонда самого директора завода.
Солнце клонилось к закату, а её история, как и этот день, была наполнена горечью борьбы и сладким, выстраданным триумфом простого человека, который нашёл в себе смелость пнуть обратно всю систему. Пусть и с помощью кремлёвского пинка под столом.