Вера - моя постоянная клиентка лет десять. Тихая, аккуратная бухгалтерша, всегда с одной и той же просьбой: «Ксюша, мне только кончики подровнять и седину закрасить в мой натуральный, русый». Ее волосы, густые и тяжелые, всегда казались мне не украшением, а еще одной ношей, которую она несла с покорным достоинством.
Но в тот день все было иначе. Она молчала, и ее молчание звенело громче работающих фенов. Она смотрела не на себя в зеркало, а куда-то вглубь, за отражение, туда, где прячутся самые страшные наши страхи.
- Что-то случилось, Вера Андреевна? - спросила я как можно мягче, расчесывая влажные пряди.
Она вздрогнула, вернулась.
- Да так, Ксюша... В больницу вчера ходила. Направили на обследование. Что-то там врачу не понравилось.
Она сказала это буднично, но я увидела в зеркале, как дрогнул уголок ее губ. Не рак ли? Этот немой вопрос повис в нашем маленьком мирке из лака для волос и женских секретов. И Вера, словно услышав его, начала свой рассказ. Не мне - зеркалу. Исповедь отражению.
Ее история была похожа на старый, зачитанный до дыр роман. Она - старшая, самая ответственная дочь. Младшая сестра Ирка - вечный ребенок с заплаканными глазами, мужем-пропойцей и двумя детьми, которых «надо поднимать». Младший брат Олег - «настоящий полковник» в отставке, солидный мужчина, который давно живет своей жизнью, но твердо знает, кто и кому в этой семье должен. И над всеми ними - мама, Анна Сергеевна, тихий, искусный дирижер, управляющий оркестром дочерней вины и сыновнего долга.
- Понимаешь, Ксюш, - шептала Вера, пока я наносила краску, - на днях Ирка опять прибежала. Вся в слезах. Серега ее опять запил, за квартиру не плачено, у детей куртки осенние прохудились. Мама тут же за стол, чай наливает: «Верочка, ну ты же понимаешь, семья - это главное. Кому, как не тебе, помочь? Ты у нас одна, опора».
Я кивала, разделяя волосы на пряди. Сколько раз я слышала это «ты же одна» в разных вариациях. Словно одиночество - это не состояние души, а туго набитый кошелек, которым ты обязан делиться.
- Я дала денег. Как всегда. А вечером сидела одна в своей пустой квартире и думала... У меня ведь тоже куртка прохудилась. И сапоги бы новые. И к морю я не была... никогда. А потом пришел результат первого анализа. И врач сказал то самое слово: «Подозрение». И вот тогда, Ксюш, во мне что-то сломалось.
На следующий день вся семья снова была у нее. Мама, Ирка. Приехали «поддержать» перед следующим визитом к врачу. Поддержка заключалась в том, что Ирке срочно нужны были деньги на репетитора для старшего, а маме - на новые дорогие таблетки от давления.
- И я смотрела на них, - Вера впервые за весь сеанс подняла на меня глаза в зеркале, и в них стояла такая ледяная боль, что у меня заныло сердце. - И спросила: «А если... если подтвердится? Если мне понадобится дорогая операция, вы мне поможете?»
Тишина. Ирка, по ее словам, уставилась в пол. А мама... мама вздохнула и сказала фразу, которая стала для Веры приговором: «Ну что ты, доченька, каркаешь! Не надо о плохом думать! Бог милостив. А Ирочке сейчас нужнее, у нее же дети».
В тот вечер Вера не дала денег. Она впервые сказала «нет». Тихо, но так, что стены задрожали. Она сказала им, что теперь будет копить. На свое возможное лечение. На свою возможную жизнь. Или на свои достойные похороны.
Что было потом? Звонил брат Олег. Не спросил о здоровье. Он кричал в трубку, что она «эгоистка», что «мать до слез довела», что «семью надо поддерживать, а не капризы показывать».
- Я его спросила: «Олег, а ты когда последний раз маме лекарства покупал? Или Ирке помогал?». А он: «Я мужчина! У меня свои проблемы! А ты одна, тебе проще!».
Она усмехнулась в зеркало кривой, вымученной усмешкой.
- Проще, Ксюш. Мне, оказывается, и умирать проще.
Прошел месяц. Вера не приходила. Я уже начала волноваться, как вдруг она появилась на пороге. Похудевшая, с темными кругами под глазами, но со странным, стальным блеском в них.
- Ксюша, здравствуй. Мне... мне просто укладку.
Она села в кресло, и полился финал ее истории. Кульминация.
С матерью случился инсульт. Реальный, страшный. Больница, реанимация, срочная операция. Нужны были деньги. Большие. Двести пятьдесят тысяч.
Ирка и Олег, конечно, примчались к ней. Не в больницу к матери - к ней, к своему безотказному банку.
- Они стояли в моей прихожей, - рассказывала Вера ровным, почти безжизненным голосом, пока я осторожно завивала ей локоны. - Ирка на коленях ползала, выла: «Мамочка умирает, спаси ее!». Олег тряс меня за плечи: «Ты что, не человек?! Это же мать! Продай что-нибудь! Возьми кредит!». А я смотрела на них и ничего не чувствовала. Пустота.
Она замолчала, глядя на свое новое отражение с мягкими, живыми волнами.
- Я спросила их: «Хорошо. А если завтра мне скажут, что мне нужна такая же операция, вы для меня продадите квартиру? Олег, ты продашь свою машину?». Они переглянулись. И брат сказал: «Вера, не сравнивай. Маме восемьдесят, ей терять нечего. А у тебя еще вся жизнь впереди, может, обойдется...». Понимаешь? Он уже тогда меня похоронил. Потому что так удобнее. Жить с мыслью, что я сама «обойдусь».
Это был момент истины. Момент, когда любовь-потребитель показывает свое истинное лицо, без масок и прикрас.
- И что вы сделали? - выдохнула я, боясь услышать ответ.
- Я пошла в комнату. Достала свои сбережения. Все, что было. Отсчитала сто тысяч. Протянула им и сказала: «Вот. Это моя доля. Я - одна из троих детей. Остальные сто пятьдесят тысяч ищите сами. Продавайте, занимайте, берите кредиты. Как все нормальные люди».
Они остолбенели. Кричали, что она убийца, что она оставит мать умирать на больничной койке. А она просто закрыла за ними дверь. И всю ночь сидела в тишине, не плача. Она умерла и родилась заново в ту ночь.
- А мама? - прошептала я.
- Нашли. Олег продал свою почти новую «Тойоту». Иркин Серега, оказывается, когда прижало, нашел шабашку на стройке. Собрали. Маму прооперировали. Она выжила. Уже дома.
Вера достала из сумочки сложенный вчетверо листок. Больничный бланк.
- А это мои результаты, Ксюш. Пришли сегодня утром.
Она протянула его мне. Я пробежала глазами по строчкам, и сердце мое забилось от радости. Доброкачественная. Простая киста. Пустяковая операция.
Я подняла на нее глаза. Она улыбалась. Тихо, светло, как улыбаются люди, прошедшие через ад и увидевшие рассвет.
- Они не звонят, - сказала она. - Мама со мной не разговаривает. Считает, что я ее предала. Может, и предала. Их семью. Но я впервые в жизни не предала себя.
Она встала из кресла, посмотрела на себя в зеркало. Из него на нее смотрела красивая женщина лет пятидесяти с живыми глазами и мягкими локонами. Не жертва. Не спасатель. Просто женщина.
- Спасибо, Ксюша, - сказала она. - Очень красиво. Я, наверное, теперь всегда так буду укладываться.
Она ушла, оставив в воздухе легкий аромат лака и тяжелый вопрос. Я долго смотрела на пустое кресло. Всю жизнь быть для кого-то опорой, жилеткой, кошельком. А потом, в один миг, понять, что если упадешь ты, подставить плечо будет некому.
А вы бы смогли сказать «нет», когда на кону стоит самое, казалось бы, родное?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!