Зинаида Павловна ходила ко мне каждые два месяца, ровно в третий четверг. Как часы. Не стричься - Боже упаси! - а подравнивать кончики своей косы. Коса у нее была - достояние республики. Густая, цвета темного серебра, тяжелая, как слиток драгоценного металла. Она носила ее венцом вокруг головы, и казалось, что это не волосы, а корона. Корона ее тихой, правильной жизни.
В тот четверг она пришла без записи. Села в кресло и молчала. Я накинула на нее пеньюар, распустила ее корону. Волосы водопадом упали на спину. Обычно она сразу начинала рассказывать - про рассаду, про новую книгу, про своего Вадимчика. Вадимчик был центром ее вселенной. Умница, программист, какой-то там «стартап» у него, всё по модному.
- Ксюша, - вдруг сказала она так тихо, что я едва расслышала за шумом улицы. Голос был чужой, надтреснутый, как старая чашка. - А можно любовь… выстричь? Как секущиеся кончики?
Я замерла с расческой в руке. В зеркале отражалось ее лицо - серое, с глубокими бороздами у губ. А глаза… Глаза были как два пустых окна в заброшенном доме.
- Что случилось, Зинаида Павловна?
Она смотрела не на меня, а на свое отражение. Словно говорила с той женщиной в зеркале, уговаривала ее поверить.
- У сестры моей, у Веры, сердце прихватило. Операция нужна, срочная. Я три года откладывала, с пенсии своей учительской. Каждую копеечку. Собрала почти всё. А вчера… вчера карточка пустая оказалась.
Я молча гладила ее волосы. Они были холодными, безжизненными.
- Вадимчик, - выдохнула она. - Сказал, что на проект надо, на развитие. Что через неделю всё вернет, с процентами. Говорил так убедительно, Ксюша. Смотрел прямо в глаза. Я ведь ему верила больше, чем себе.
Она рассказывала, а я вспоминала. Как еще полгода назад она светилась, говоря о нем. «Вадим купил новый ноутбук, мощный, для работы!» «Вадим с друзьями в ресторан ходил, отдыхать тоже надо!» Я тогда еще удивлялась - откуда у «стартапера» деньги на дорогие кроссовки и часы, если он постоянно просит у матери «на развитие»? Но я молчала. Мое дело - стричь, а не лезть в душу. Душа сама откроется, если ей нужно.
- А ночью я не спала, - продолжала она шептать. - Что-то грызло меня. Недоверие… какое страшное слово, Ксюша. Словно предаешь самого родного человека. Полезла в его комнату. Он спал. А телефон его на тумбочке светился. Я никогда так не делала, клянусь… А тут будто кто-то толкнул. Взяла. А там… не проекты, не работа. Ставки, ставки, ставки… Футбол, хоккей, какие-то собачьи бега… И суммы… Десять тысяч, пятнадцать, двадцать… Все мои деньги, все Верины надежды - там. В собачьих бегах.
Она замолчала. В зеркале я видела, как по ее щеке медленно ползет слеза, оставляя мокрую дорожку на сухой, пергаментной коже.
- Утром я ему показала. Думала, упадет на колени, будет просить прощения. А он… знаешь, что он сказал? Он разозлился. На меня. Что я в его личную жизнь лезу. Что я ничего не понимаю в современном мире, что это не игра, а «инвестиции». Он кричал, что я испортила ему всю схему, что он почти отыгрался…
В этот момент я поняла, что стричь сегодня мы будем не волосы. Мы будем отрезать прошлое.
- Он ведь не в первый раз, Зинаида Павловна? - тихо спросила я.
Она вздрогнула и подняла на меня глаза, полные такой боли, что у меня у самой защемило сердце.
- Откуда ты?..
- Нестриженые печали, они, знаете ли, на кончиках волос видны.
И тогда ее прорвало. Она рассказала всё. И про золотые сережки прабабушки, которые «потерялись» два года назад. И про облигации, оставшиеся от родителей, которые «неудачно вложила в банк». Она врала всем, врала себе, строила вокруг своего Вадимчика крепость из оправданий. А он просто брал камень за камнем из этой крепости и продавал за гроши.
- Его отец таким был, - сказала она, и в этом признании было больше стыда, чем в рассказе о сыне. - Тоже всё вкладывал, всё искал легких денег. Проиграл кооперативную квартиру, которую нам мои родители на свадьбу подарили. Я сбежала от него с годовалым Вадимом на руках. Всю жизнь потом положила, чтобы мой сын не был похож на него. Покупала лучшие книги, водила в лучшие кружки, сама ночами вагоны разгружала, чтобы он в институте учился, а не вкалывал. Я так боялась, что в нем проснется отцовская кровь… А оказалось, я боялась не того.
- А чего надо было бояться?
Она посмотрела на свою косу, которую я держала в руке. Тяжелую, словно напитавшуюся всеми ее слезами за тридцать лет.
- Надо было бояться моей любви, Ксюша. Моей слепой, дурной любви, которая не лечит, а калечит. Которая позволяет, прощает, покрывает. Это я его таким сделала. Я не дала ему упасть, когда он первый раз оступился. Я подстелила соломки. Потом еще. И еще. И он привык, что внизу всегда мягко. А там, оказывается, была не солома. Там была моя жизнь.
Вот это и была высшая точка. Момент истины, страшный в своей простоте. Не он монстр. А она, в своем безграничном обожании, не дала ему стать человеком.
Она помолчала, а потом посмотрела на себя в зеркало. Долго, внимательно. Словно видела себя впервые. Не мать героиню, не хранительницу очага. А просто уставшую, обманутую женщину.
- Он не болен, Ксюша. И он не запутался. Он просто… не любит меня. Никогда не любил. Любил только то, что я могла ему дать.
После этих слов в парикмахерской стало совсем тихо.
- Давай, Ксюша. Режь.
Мое сердце ухнуло.
- Что резать, Зинаида Павловна? Кончики?
- Косу, - твердо сказала она. - Под корень. Устала я ее носить.
Это не было истерикой. Это было решение. Спокойное, взвешенное, окончательное. Как приговор, который не обжалуют.
Я взяла самые острые ножницы. Отделила косу у самого основания. Она была толщиной в мою руку.
- Может, просто короткую стрижку? Каре?
- Режь, - повторила она, закрыв глаза.
Щёлк.
Звук был оглушительным в этой тишине. Громче любого крика. Тяжелая серебряная змея осталась лежать в моей ладони, а в кресле сидела совсем другая женщина. Незнакомая. С коротко остриженным, беззащитным затылком.
Я долго еще ровняла, укладывала, придавала форму. Она не открывала глаз. Когда я закончила, я смахнула с ее шеи последние волоски.
- Готово.
Она открыла глаза. Из зеркала на нее смотрела строгая, худая старуха с огромными, трагичными глазами. Морщины стали резче, лицо - острее. Она больше не была похожа на королеву. Она была похожа на солдата, вернувшегося с проигранной войны.
Она медленно провела рукой по волосам. Потом встала, молча протянула мне деньги. На столе оставила даже больше, чем нужно.
- Спасибо, Ксюша.
И ушла. Не оглянувшись. А я так и осталась стоять с ее косой в руке. Она была тяжелой, как судьба. Как тридцать лет материнской любви и надежды. Как памятник мальчику, который так и не вырос.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!