Часть 9. Глава 19
– Ты чего натворил, боец? – Сусанин задал вопрос тревожным шепотом, низко наклонившись к голове Родиона, пока тот лежал на топчане и пытался заснуть по гул далёкой канонады.
– А? Что такое? Что я натворил? – спросонья поинтересовался солдат, усаживаясь и протирая глаза. – Если про лопату, так на черенке сучок был, вот на том месте и обломилось…
– Да какой еще… – проворчал опытный штурмовик. – Ты зачем в Особый отдел ходил?
– Ах, ты вот о чём… – облегченно вздохнул Раскольников, но тут же посуровел. – Надо было, и пошёл.
– «Надо было», – передразнил его Сусанин. – Теперь до комбата дошло, тебя к нему вызывают.
– Меня?
– Нет, блин, коня моего! – буркнул старший товарищ. – Иди давай, комбат ждать не любит!
Пришлось Родиону спешно облачиться во все, что полагается, – в первый же день нахождения на передовой ему популярным языком объяснили: будешь шляться тут, как на гражданке, и если осколок или пуля прилетит, – никакой компенсации по ранению не получишь: сам заслужил, получи и распишись. Потому всюду, даже в отхожее место, – в полной боеготовности.
– Что, и боезапас с собой туда брать? – несколько насмешливо поинтересовался Родион.
– Поумничай мне еще, – сказал старший сержант, который инструктировал новенького, и так зыркнул, что у того пропала охота ёрничать.
Потому теперь, быстро облачившись, поспешил к начальству и скоро предстал перед его светлые очи. Поговаривали, что майор Борода – бывший начштаба который теперь временно командовал батальоном особого назначения, далеко не так хорош, как предыдущий военачальник, заслуживший у подчинённых уважительное прозвище Батя. Но командиров, как и родителей, не выбирают.
Борода хмуро поинтересовался у вытянувшегося перед ним по стойке «смирно» рядового, по какой такой причине тот ходил в Особый отдел. Родион скрывать ничего не стал, выложил, как на исповеди, решив, что так будет правильно: комбат и так уже наверняка всё знает, а станешь юлить, разозлится, заподозрив подчинённого во вранье. И тогда кто знает, какая будет у него реакция? Не страшно, если в бой отправит, – тут все к этому готовы. Хуже, если отправит в хозвзвод да еще прикажет поставить на самые грязные работы. Выгребные ямы чистить, например. Та еще работёнка!
– Я так понял, ты за ради той девушки, Маруси, стараешься? – прямо спросил Борода, выслушав рядового Раскольникова.
– Так точно… – с понурым видом ответил Родион, предвкушая, что сейчас ему на голову такие айлюли посыплются, – полную пилотку накидает майор. Свеженьких, с пылу с жару, самосознание обжигающих, словно кипящее масло.
Борода, помолчав, неожиданно ударил тяжелым кулаком по столу и сказал грустно (или Родиону так показалось, но ведь не спросишь же):
– Ну и правильно!
– Что правильно, товарищ комбат? – всё-таки робко поинтересовался Раскольников.
– А то, боец, что бабам доверия нету и быть не может, – сказал он, тяжело произнося слова. – Все они – Иуды, все до единой. Ты для них всё, а они… – в его голосе послышалась огромная горечь, и Родион сделал вывод, что у Бороды что-то случилось в личной жизни, но об этом спрашивать он точно бы не стал, – себе дороже.
Комбат помолчал и произнёс:
– Ладно, тут особист запрос на тебя прислал. Мол, рядовой Раскольников нужен для участия в проверке поступивших от него сведений, касающихся…. Короче, боец. Завтра за тобой заедут с утрянки. Дуй в свой госпиталь, где раньше служил. Как вернёшься, доложишь мне лично.
– Есть доложить вам лично, товарищ майор! – радостно ответил Родион, предвкушая скорую встречу с любимой Марусей. – Разрешите идти?
– Да.
Вернувшись в блиндаж, Родион снова оказался в центре внимания Сусанина.
– Ну что, разнёс тебя Борода?
– Нет, – улыбнулся Раскольников. – Пожурил немного и разрешил съездить с особистом в госпиталь.
– Поди ж ты… – удивился опытный штурмовик. – Ладно, расскажешь, как вернёшься.
– Обязательно!
***
Повариха Маруся, оставшись одна после отъезда Родиона на передовую, оказалась в водовороте чувств и обстоятельств, которые, подобно осеннему ветру, кружили ее мысли и не давали покоя. С одной стороны, в сердце девушки, словно заноза, засел страх за любимого – острый, неумолимый, пробиравший до дрожи. Он не отступал ни на минуту: ни в суете рабочего дня, когда ловко орудовала половником в столовой прифронтового госпиталя, ни в тишине ночи, когда она, уставшая, лежала на койке в маленькой комнате жилого модуля, прислушиваясь к далекому гулу артиллерии.
Чтобы заглушить этот страх, она погружалась в работу: месила тесто, чистила овощи, варила борщ, готовила другие блюда, словно каждое движение рук могло отогнать тревогу. А еще были молитвы – тихие, но искренние, которые она возносила в подсобке, стоя перед маленькой иконкой архангела Михаила. Иконка, потемневшая от времени, стояла на шаткой деревянной полочке, окруженная коробками с крупами и мукой, и казалась единственным островком покоя в этом хаотичном мире. Маруся шептала слова, прося защиты для Родиона, и порой ей казалось, что архангел, суровый и молчаливый, слышит и хранит ее любимого где-то там, среди окопов и разрывов.
Но жизнь, как это часто бывает, подбрасывала новые испытания. Майор медицинской службы Ренат Евграфович Прокопчук, некогда посредственный хирург, а ныне – главный терапевт госпиталя, после ранения в филейную часть утративший былую ловкость рук, но не хитрость, стал проявлять к Марусе внимание, которое поначалу она принимала с осторожной благодарностью.
Высокий, слегка сутулый, с густыми бровями и усталыми глазами, он был человеком, чья доброта казалась искренней. Помогал поварихе справляться с одиночеством, которое навалилось на нее после отъезда Родиона. Казалось, оберегал от грубых шуток и приставаний других мужчин в госпитале – а таких, увы, хватало. Маруся, конечно, и сама была не из робкого десятка: с крепкими руками, привыкшими держать тяжелые кастрюли, она могла бы, не задумываясь, огреть сковородкой любого, кто посмел бы перейти границы. Даже сам начальник госпиталя, полковник Романцов, с его вечно нервным лицом и громким голосом, не рисковал испытывать ее терпение.
Но с появлением в ее судьбе Прокопчука что-то изменилось. Вокруг Маруси словно вырос невидимый барьер, отгородивший от остальных. Никто больше не решался подойти к ней ближе, чем того требовали дела. Комплименты, которыми раньше осыпали румяную, полноватую фигуру поварихи и кожу цвета «кровь с молоком», внезапно иссякли. Даже те, кто прежде отпускал безобидные шутки или восхищенно цокал языком, глядя на нее, теперь ограничивались сухими «здравствуйте» да «спасибо за обед».
Поначалу Маруся вздохнула с облегчением: влюбленной в Родиона не нужны были чужие взгляды и слова. Ее сердце принадлежало одному человеку, и все эти «ласковые словечки» от других мужчин казались пустыми и ненужными. Но время шло, и тишина вокруг начала тяготить. Какой женщине, даже самой верной, понравится, что на нее вдруг перестали обращать внимание? В какой-то момент Маруся, глядя в маленькое зеркальце, висевшее в подсобке, задумалась: а вдруг с ней что-то не так? Может усталость украла прежнюю свежесть? Может, глаза потускнели, а щеки утратили тот румянец, который так любил Родион?
Чтобы развеять сомнения, она решилась спросить у коллег по столовой – двух зрелых женщин, которые готовили блюда с той же сноровкой, что и она сама.
– Маруся, да ты что! Такая же красавица, как и была! – отмахнулась тетя Клава, не отрываясь от нарезки лука.
– Может, даже краше стала, от забот-то лицо у тебя такое… душевное, – добавила вторая, тетя Лида, хитро подмигнув.
Но Маруся все равно чувствовала себя неуверенно. Тогда она, набравшись смелости, спросила у Кости, помощника Романцова, с которым у нее сложились приятельские отношения. Старший сержант, худощавый парень с добродушной улыбкой, отложил свои бумаги и, глядя на нее с искренним удивлением, сказал:
– Марусенька, побойся Бога! Да если бы у меня не было невесты, ты бы первой в списке была! Красота твоя – как тот борщ, что ты готовишь: от одного вида душа радуется! – он рассмеялся, и повариха, смущенно улыбнувшись, почувствовала, как тепло разливается в груди.
Но радость была недолгой. На следующий день всё вернулось на круги своя: коллеги здоровались, улыбались, но комплиментов не было. Словно кто-то невидимый провел черту вокруг нее, и переступить никто не смел. Лишь спустя неделю Маруся начала подозревать, что виной всему – Прокопчук. Он был единственным, кто не изменил своего отношения. Напротив, его внимание становилось все более явным. Ренат Евграфович умел говорить комплименты – ненавязчиво, но так, что щеки Маруси невольно розовели.
– Маруся, ты сегодня как весеннее утро – свежая и светлая, – мог сказать он, усаживаясь утром во время завтрака.
Или:
– Если бы я умел рисовать, написал бы твой портрет – такой красоты ни один художник не пропусти.
Еще были подарки. То он привозил из райцентра шоколадку, то вручал плюшевую игрушку – маленького медвежонка с черными бусинками-глазами, который теперь стоял на полке в ее комнате. А однажды, словно невзначай, сунул ей в карман белого халата флакончик духов – недорогих, но с тонким цветочным ароматом. Маруся пыталась отказаться, смущенно бормоча, что ей ничего не нужно, но Прокопчук, глядя на нее с мягкой улыбкой, сказал:
– Не обижай меня, Маруся. Это же от души.
Она, не желая показаться невежливой, уступила. Но самым неожиданным подарком стал щенок. Это случилось позавчера, когда Прокопчук вернулся из поездки в соседнее село. Он вошел в столовую, держа в руках сверток из старого одеяла, и Маруся, увидев его усталое, но довольное лицо, сразу поняла, что майор принес что-то особенное. Ренат Евграфович рассказал, как их бригада ездила в село, куда после трех лет боев начали возвращаться местные жители. Там понадобилась медицинская помощь, и на обратном пути, недалеко от дороги, они наткнулись на страшную картину: около свежей воронки лежала мертвая собака, а рядом – пять щенков. Четверо уже не дышали, но один, маленький, дрожащий комочек, еще цеплялся за жизнь. Прокопчук, не раздумывая, забрал малыша с собой.
Услышав эту историю, Маруся почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она вспомнила рыжую кошку Алису, которая уехала в Перворецкое вместе с котятами, оставив в ее сердце пустоту. Не раздумывая, она приняла щенка – крохотную девочку с лохматой шерсткой и большими испуганными глазами.
Маруся назвала щенка Лефой. Почему именно так? Она и сама не могла объяснить. Имя пришло внезапно, словно шепот ветра, и закрепилось. Лефа стала ее маленьким утешением. Повариха кормила ее, мыла, укладывала спать в корзинке, которую смастерила из старого ящика, застелив мягкой тряпкой. Она даже попросила Прокопчука привезти из райцентра препараты для прививок – в округе недавно открылась ветеринарная аптека, и Ренат Евграфович, не задумываясь, выполнил ее просьбу.
Он добыл не только вакцины, но и маленькую миску для щенка и пакет корма, который, как сказал, «достал с большим трудом». Маруся была благодарна – искренне, от всего сердца. Лефа стала для нее лучиком света в темные вечера, когда одиночество накатывало с новой силой, и мысли о Родионе, о его судьбе, о том, вернется ли, становились невыносимыми.
Но в глубине души Маруся не хотела признавать, что ее чувства к Родиону начали меняться. Они не угасли – нет, любовь к нему все еще жила в ее сердце, яркая и сильная. Но она уже не была такой всепоглощающей, как раньше. Внимание Прокопчука – его забота, слова и подарки – понемногу заполняли пустоту, которую оставил Родион.
Маруся убеждала себя, что это просто дружеская поддержка, и Ренат Евграфович просто добрый человек, который хочет помочь ей пережить тяжелое время. Но порой, ловя его взгляд – внимательный, теплый, чуть дольше задерживающийся, чем нужно, – она чувствовала смутное беспокойство. Что-то подсказывало, что его интерес выходит за рамки дружбы, и эта мысль пугала.
Не потому, что она боялась Прокопчука – в отношении Маруси он был человеком порядочным, никогда не позволял себе лишнего. Нет, она боялась самой себя. Опасалась, что сердце, уставшее от тревоги и одиночества, может дрогнуть. И эта мысль, словно тень, следовала за ней повсюду, даже когда она гладила Лефу или стояла перед иконкой архангела Михаила, прося защиты – не только для Родиона, но и для себя самой.