Память, как заезженная пластинка, снова и снова возвращала меня в те удушливые годы застоя. Прибалтика. Калининградская область. Земля, с которой давно выселили немцев, но их сады, словно призраки, всё ещё щедро плодоносили спустя четверть века после войны. Мой Миша как-то вернулся с мужиками с заброшенных хуторов – в багажнике машины грустили яблоки и три ведра вишни, тёмной, почти чёрной, как дегтярная смола.
Я угостила соседей, сварила себе варенья – густого, ароматного, чтобы его алым рубином зимой на блинчиках размазывать. И так захотелось этим летом, этим изобилием поделиться с сестрой. Осчастливить её.
Ленка жила в тридцати километрах, в Балтийске – пограничном городке-призраке, что раньше ( при немцах), звался Пиллау. Они с мужем и двухлетним сынишкой ютились в семейном общежитии. Длиннющий, пропахший капустой и тоской коридор, упирающийся в их дверь. Комната… Боже, это была не комната, а камера. Две казённые кровати, застеленные казёнными же, синими байковыми одеялами – и стол. Больше ничего. Шаром покати. Но на вешалке горделиво висел новый, блестящий, как воронье крыло, плащ хозяйки из искусственной кожи. Купленный в долг.
Я приехала на автобусе, радостная, запыхавшаяся, с ведром вишни, которое поставила на пол с таким торжествующим видом, будто привезла свежеиспечённый золотой слиток.
— Лена, смотри! Вари варенье! На всю зиму!
В ответ – тишина. А потом голос, плоский и выцветший, как старый газетный лист:
— Варить не буду. Нет сахара. Нет денег на сахар. И даже кастрюли, в которой можно сварить хоть что-то, у меня тоже нет.
Солнечный луч, наглый и беспардонный, вломился в окно и высветил каждую пылинку, каждую трещинку в штукатурке её жизни. И в этом свете я впервые по-настоящему разглядела сестру. Она стала тенью. Платье висело на ней мешком, доставая до самого пола – не от моды, а от того, что тело под ним сжалось, испарилось. Она таяла на глазах.
Делать нечего. Я, чья зарплата была в то время шестьдесят рублей, пошла в магазин. Купила сахара, муки, мясного фарша.
Варенье закипело в одолженном у соседки эмалированном тазу на общей кухне, пропахшей запахом остывшего жира. Я мешала его, а на сковороде шипели мои блины – тонкие, ажурные, тесто было с добавлением одного яйца, занятого у соседей. Две глубоких тарелки с горкой получилось фаршированных блинов. Пир во время чумы.
За обедом царила мертвая тишина, нарушаемая только звоном вилок. Муж Лены, Сашка, высокий, чернявый, молча жевал. Его лицо было каменной маской. Оживился он лишь тогда, когда я достала припасённую бутылку вина. Жидкость цвета кр.ови осчастливила его. Стало ясно: они в ссоре. Не разговаривают.
И тогда Ленка, подогретая вином и моим участием, излила душу. История вырывалась из неё обрывками, горькими, как вишнёвые косточки.
Два дня назад её тело взбунтовалось – зачесалось яростно, больно, где-то в сокровенной, волосистой части живота. Каково же было её отвращение и ужас, когда она обнаружила там насекомых. Не тех, головных вшей, а других, тех, кого в народе с похабным смешком зовут м…вошками.
Она предъявила претензии мужу. А он… он не стал оправдываться. Он пошёл в атаку. И вот что было страшнее всего: когда он закричал: «Это ты мне принесла!», его голос, голос этого здоровенного мужика, вдруг сорвался в тонкий, визгливый, почти женский дискант. Фальшивый, как его личность.
Ленка только руками всплеснула от такой наглости.
— Да тут слепому видно, кто кого заразил! — парировала она с железной логикой отчаяния. — У меня их всего пара, а у тебя, Сашка, целый рой кишит! Всё! После этого — только развод!
И тогда его ярость, как прорвавшийся нарыв, обрызгала её всей своей грязью. Он прошипел то, что, видимо, давно копилось:
— Да кому ты нужна, такая толстая да некрасивая? Каждому противен надкушенный пряник, да ещё с довеском!
Слово «довесок» повисло в воздухе, означая их маленького сына. Её большие серые глаза, и без того полные усталости, наполнились слезами от этой беспощадной унизительной правды. В тот миг она поняла: нужно выжить. Не для себя. Для ребёнка. Чтобы доказать этому никчёмному человеку, что она сильнее его злобы.
через месяц они разошлись. Он откупался смешными копеечными алиментами, словно платил за содержание щенка. Но Ленка выжила. Спустя годы она стала "ходить" в море. Находила в его солёной мощи то, чего ей так не хватало на суше – свободу, далёкие горизонты, силу. Она подолгу не бывала дома, но это, как говорится, уже совсем другая история. История о том, как горькая вишня забытых садов может дать силы, чтобы уплыть от своего прошлого.
***
