Кто кого переплюнет по части благородства?
Рождество и Новый год они решили отметить в формате «только в кругу самых своих», то есть, вдвоём. Андрей выступил с предложением, Марья согласилась. Но как-то слишком резво. Что-то ёкнуло у неё под ложечкой, но она отключила свою прозорливость, за что и поплатилась.
С тех пор как Андрей снова ворвался в её судьбу, Марья жила в состоянии перманентного лихорадочного восторга. Её сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот попросится на пенсию от переутомления. Ей постоянно хотелось его объятий. Может, не 24/7, но близко к этому. А ещё его улыбок, шуток и приставаний.
Но просыпался внутренний контролёр и начинал зудеть: «Ты слишком навязчива! Он устанет от бесконечных обнимашек! А вдруг начнёт тебя избегать, как студент сессию?»
И, вздохнув, Марья мысленно давала себе оплеуху: «Не душни!»
В общем, любовь – это когда ты одновременно хочешь быть рядом каждую секунду и боишься этой самой секунды, потому что вдруг что-то пойдёт не так.
Но разве это помешает радоваться Рождеству Спасителя мира? Конечно, нет! Радость только усилится, сказала она себе, когда рядом тот, кто всех милей.
Разборки даже в праздник
В сочельниковый вечер, собираясь на богослужение в главный храм страны – собор Христа Спасителя, они ликовали.
Но в последнюю минуту отправились под Тверь, в Покровский храм Николо-Малитского монастыря.
Напитавшись благодатью, умилённые и счастливые, они вернулись в “Рябины” и расположились на диване у растопленного камина. Тесно прижались друг к другу и погрузились в молчание. Марья поглаживала его могучую руку, он перебирал пряди золотых её локонов.
– Мур-мур! – нарушила она тишину.
– Мне тоже есть что сказать тебе, – откликнулся он. – Только не задавай этот унижающий тебя вопрос. Сразу отвечу: нет, не надоела! И никогда этого не было. Как может надоесть жизнедарующее солнце? А ты моё солнышко.
– Но если это случится, хотя бы заранее намекни.
– Встречная просьба: если тебе станет со мной невмоготу, ты тоже предупреди.
– Мне не станет.
– Мне тоже.
Она погладила его по щекам, он поцеловал её в макушку.
Разговор о Зуши и Антихристе
– Маруня, что ты испытываешь к Зуши?
– Неожиданно. Он в линейке любимых стоит особняком. Зуши единственный во всех мирах, вместе взятых, к кому я никогда не испытывала страха. Он облако безусловной доброты. Защитник и утешитель. И всегда появлялся в моменты, когда мне было совсем невмоготу. А что?
Огнев откинулся на спинку дивана:
– А я на его фоне кто? Земная копия?
– Ты ничья копия. Потому что самоценен. Ты тоже ободрял меня этим словечком, когда кое-кто пытался превратить меня в полное ничтожество и я падала духом. Это красивое слово меня восстанавливало.
– А мне однажды Романов, прикинь, заявил, что я Антихрист.
– Чего-о-о?
– Я сам глаза вытаращил. Это после многих лет няньканья с ним...
– Да, он великий магистр обесценивания самых дорогих людей. И чем аргументировал?
– Дескать, в Апокалипсисе сказано, что антихрист будет самым красивым и обаятельным на земле, истово верующим в Бога, за ним все пойдут, но он приведёт человечество к растлению с элементами каннибализма для особо к нему приближённых.
– И кого ты растлил?
– Тебя. Мол, разрушил вашу с ним семейную идиллию.
– Свят ловко свои косяки сваливает на других. Он сам кучу невинных девчонок растлил. А у нас с тобой – не проходной романчик, а космическая любовь.
– А он назвал её космическим блудом.
– И такие предъявы он выкатывал тебе, когда ты спасал его от голодной смерти?
– И ещё более хлёсткие. Что я настроил всё его потомство против отца-кормильца. Отобрал у него корону и жену, подорвал его авторитет у народа. Что превратил его в полный ноль. И если этот ноль исчезнет из земной циркуляции, то все вздохнут с облегчением.
– Да, грузанул тебя. И себя, единицу, он приравнял к целому человечеству! Ведь Антихрист должен был разрушить не кого-то одного, а поголовно всех!
– Для Свята он сам – целая вселенная. Как и для тебя, и меня, какого-нибудь Макара Пронькина и Секлетеи Кулебякиной.
Ловушка для совести
Марья закрыла глаза. Представила измученное лицо Свята.
– Он вбил тебе в голову, что ты виноват во всех его бедах? – вдруг спросила Марья враз осипшим голосом. И сама же торопливо ответила, уже зная, что приговор ей подписан и печать поставлена. – Романов был в совершенном отчаянии, если экстраполировал свою личную беду на целый мир и обвинил тебя в её авторстве. А не себя...
– Так и есть.
– И вверг тебя в переживания по этому поводу?
– Как-то так.
– Но ведь известно, что каждый человек в подлунном мире – архитектор своей судьбы. Выбором в ту или иную сторону он корректирует своё будущее. Я, например, ни в чём не виню Романова, хотя поводов было предостаточно. Когда он бил меня до бездыханности, я после воскрешения оправдывала его. Говорила, что сама нарвалась, спровоцировала, уколола необдуманной фразой и вызвала огонь на себя.
– Ты в своих и чужих бедах винила себя, а он в своих – тебя и меня.
– А ты в своих?
– Только себя.
– А в его бедах ты кого винил?
Он насторожился:
– Марья, выкладывай, что ты там прозрела?!
Она ответила ледяным тоном:
– Я догадалась, что упрёки Романова легли на благодатную почву самобичевания. Он долбил, точил, нудил, зомбировал. И ты собираешься вернуть ему всё! И власть, и меня, и уважение романят, и авторитет в народе. Лишь бы выглядеть чистеньким в его глазах! Чтобы он перестал считать тебя супостатом!
Огнев похолодел.
– Ты же не…
– Нет, Андрей, – она повела плечами, и в глазах её вспыхнул огонь. – Я больше не трофей, который можно передать из рук в руки. И власть – не игрушка. Если ты хочешь искупить вину перед ним – найди другой способ. Но не за мой счёт.
Андрей крякнул, тяжело вздохнул и убрал руку с Марьиных плеч. В комнате повисло молчание, нарушаемое только её всхлипываниями.
– Зачем, Андрей? – простонала она. – Я не хочу к нему! И дети его знают, как облупленного! Где взять такой пескоструй, чтобы отчистить его до первозданной белизны? И народ уже принял его уход в тень как данность! Власть тоже не пострадала: она распределена между тобой, двумя царевичами и мной. Каждый отвечает за свой участок, и всем хорошо.
Огнев вытянул свои длинные ноги, хлопнул по коленям, прямо как Романов, и вскочил.
– Марья, ты упорядочила мои мысли и желания, которые бродят в моей голове, как стадо непослушных овец, и не дают покоя.
Она тоже вскочила:
– И теперь ты для баланса решил загнать в это стадо меня? Романов лишил покоя тебя, а ты – меня?
Он схватился за голову:
– Маруня, можно мне высказаться?
Она осела, как пылевое облако.
– Да, прости, говори.
Кто кого перещедрит: Марья как откупные
Она легла на диван и свернулась калачиком. Он подсел, вздохнул.
– Марья, любимая. Мы с тобой купаемся в счастье, которое он устроил нам своими муками. Это был его подарок тебе и мне. Он самоустранился из нашей треугольной жизни самым позорным для себя способом, чтобы ни у кого не вызывать жалости, сострадания и даже малейшего тёплого чувства. Это как Сашка, будучи Люциком, вызвался стать тьмой, чтобы оттенить добро, и натянул на себя ненависть всего человечества.
Марья не шевелилась. Спать захотелось жутко, но его бархатный голос, словно назойливый комар, не давал уснуть.
– Да, он разработал этот план, чтобы уронить себя на самое дно самоумаления. Превратил себя в насекомое, в растение, в камень и мечтал только об одном – провалиться в сон и больше не проснуться! Мне это состояние знакомо. А тебе – тем более. Он много раз вгонял тебя в это затмение разума, в эту высшую форму подавленности. И теперь на своей шкуре прочувствовал, что это такое. Он теперь битый, Марья! А за битого двух небитых дают.
– Тебя и меня? – буркнула Марья. – Не жирно ли?
– Раньше он в части тонких переживаний был дуб дубом. Теперь же истончился и стал … ну хотя бы берёзкой.
– Ну так у него есть четыре Брошкины, пусть оттачивает свою новую чувствительность на них.
– Марья, эти сёстры были спектаклем для тебя. Зуши велел нам с Романовым оторвать тебя от нас любым способом, чтобы ты могла заняться, наконец, делами планетарного масштаба, для чего тебя сюда и прислали. Ты слишком прикипела к своим двум мужикам, возилась с нами, двумя безнадёжными эгоистами. А такие привязки недопустимы.
– Ну да, как же без Зуши? Везде он застрельщик! И вечно вас прикрывал!
– Сёстры согласились подыграть нам, Марья. В согласовании с их родителями, конечно же. Романов им отвалил хороший бакшиш. Таким образом мы с кровью отсекли тебя от себя, Марья. Однако случилось чудо: ты нас тут же простила и пошла вперёд, а мы сломались. Особенно Романов.
Марья пошевелилась, распрямилась и резко села. Выпалила:
– Потому что я – закалённый боец! Вы меня собственноручно мытьём и катаньем воспитали! Зато сами в этом плане – нетронутая целина. Вот оно, возмездие вам! Догнало и врезало! Так вам и надо!
И она снова улеглась.
И тут её прорвало. Она закричала, как ребёнок, которому только что отказали в пятой порции мороженого:
– Не хочу! Не хочу! Опять за меня решают! В одну воду дважды не войти! Время вспять не повернуть ! Отвалите от меня оба!
Он терпеливо ждал с виновато-глуповатым видом. Марья выревелась и умолкла. Вся гальваника из неё ушла. Она отвернулась. Он погладил её по кучеряшкам:
– Добрая, прекрасная моя Маруня. Нет такой мерной кружки, чтобы оценить мою любовь к тебе! Я пропитан тобой. Ни дня ни ночи – без мыслей о тебе. Ты подарила мне целый мир невыразимых наслаждений. Один твой ласковый взгляд, тёплая улыбка делали мой день счастливым!
Марья лежала, словно разбитая ваза. Она закопалась в диван и навострила уши, ожидая смертного приговора:
– Но я с каждым часом всё острее ощущаю: это счастье – краденое! Да, я вор. Очень изощрённый, опытный, многообразно одарённый. И никто в этом мире не сможет наказать меня, кроме меня самого. Я обязан вернуть похищенную ценность хозяину. Должен возвратить тебя Романову.
Она молчала. Потом выдавила:
– Но ведь я теперь в административном плане выше вас обоих и могу не подчиниться. И послать вас обоих куда подальше.
– А совесть? Мы ведь сами установили в нашем государстве примат совести над законом.
Через некоторое время она промямлила:
– Но ведь я ему опостылела.
– Болтовня о том, что ты нам обоим надоела – это был всего лишь тактический ход, Марья! Как может надоесть самое нескучное существо в мире?
– А если я больше его не люблю?
– Уговариваешь себя. А ты проверь свои чувства. Если действительно разлюбила, он сам отпустит тебя с миром.
– Хочу быть только с тобой.
– Я всегда, слышишь, брусничка, всегда буду у твоих ног!
При этих словах от стены отделился Святослав Владимирович Романов собственной персоной. Странно помолодевший, в дорогом костюме цвета электрик. Он пружинистой походкой подгрёб к Марье, сдёрнул её с дивана, перекинул через плечо и был таков.
Марья окостенела. Не от восторга, конечно.
Новая страница в многотомнике примирений
Романов перенёс её в ту самую башню в атолле, в которой десять лет отсидел на цепи. Оба окна в виде бойниц были распахнуты настежь, сквозняком шевелило брошенную на пол полуистлевшую рубашку.
Внутри у Марьи что-то мокро шлёпнулось, словно в желудок запрыгнула жаба. Её затошнило. Мысленно она закричала: “Нет, нет, только не это! Он запрёт меня тут!”
Сероглазый красавец в роскошном прикиде совсем был не похож на изможденный полутруп, долгие годы обитавший здесь на соломенном тюфяке. “Неужто это тоже был разовый спектакль для меня, единственной зрительницы и доверчивой дурочки?”
Романов постоял у бойницы, глядя на безбрежную голубую акваторию. Повернулся к растерянной Марье, переполненной ужасом, слезами, обидами. Подошёл, встал на колени, обнял её, ткнулся в её грудь лицом, зарылся в неё и зарычал от избытка чувств.
Так они стояли долго-долго. Страх Марьи потихоньку таял, как мороженое на солнце. Наконец, он встал, снова поднял её на руки и переместился в “Берёзы”, в спальню. Посадил её на кровать, сел рядом.
– Марья!
И замолчал. Спазм в горле не дал ему говорить. Он взял себя в руки, успокоился, расслабился.
– Я уже и не чаял, что смогу когда-нибудь вот так сидеть рядом с тобой. Думал, ты потеряна для меня навсегда. Но милосердный Отец небесный сжалился надо мной.
Жабы уже не было в желудке. Марья оттаяла.
Он сидел смирно. Она бросила на него взгляд, он поднял на неё свои прозрачные волчьи глаза. В них светилось всё, что угодно, только не угроза. Он осмелел и взял её за руку. Марья не стала её выдёргивать.
– Мне нет прощения, но я всё-таки на него надеюсь, Марья. На твою бесконечную доброту.
Она вздохнула и отвернулась.
– Я тебе не изменял! На этой кровати не спал никто, кроме меня и тебя. Я остаюсь тебе верен, несмотря на все инсинуации и перфомансы.
– Зачем мне это знать, Свят?
– За печкой. Да, я построил русскую печку с лежанкой, чтобы отогревать тебя. И ещё хлеб и пироги в ней печь.
Она улыбнулась. Он взял её за локоток. Она поспешила отдёрнуться.
– Романов, я не о том! Для чего ты мне заливаешь про кровать? Мне не обязательно знать о твоей постельной жизни. Это лишняя инфа! Мы давно чужие люди. Наши дороги разбежались в противоположные стороны.
Он кивнул и одной рукой приобнял царицу за плечи, а другой повернул её к себе и приблизил своё лицо к её зардевшемуся личику. Марья хотела отвернуться, но он уже с надрывным, сладостным стоном впился ртом в её губы, словно захотел выпить её душу. Поцелуй всё длился и длился, Марья всё обмякала и обмякала, и уже сознание едва не потеряла.
Он перетащил её к себе на колени и продолжал целовать и ласкать, понемногу освобождая от одежды её и себя. Очнулась она в его объятьях, когда страсть обоих была утолена. Он спал, утомлённо посапывая ей в ухо. От него, как всегда, восхитительно пахло здоровым мужским телом и родным человеком.
Марья поуютнее закопалась к нему под мышку и заснула, успев подумать: “У меня совсем нет силы воли противостоять ему. Да это и бесполезно. Он распоряжается мной, как своей вещью, и мне это нравится! Только бы это никогда не заканчивалось”.
Утро после
Когда оба пробудились, рассвет уже брезжил, изливая слюдяное сияние в панорамное окно. Романов тут же зачмокал Марью.
– Ущипни меня, земляничка. Ты рядом – или это сон?
– Сон! – буркнула Марья.
– Тогда я накормлю тебя завтраком и по твоему чавканью пойму, реальность это или нет.
– Разве я чавкаю?
– Прости, юмор не задался. Ты как раз ешь беззвучно, даже огурцами не хрумкаешь. Я всегда удивлялся этой твоей особенности. Помнишь, как мы у соседа огурчики с грядки тырили? Я тебе давал самые молоденькие, пупырчатые! А ты вытирала их о свой сарафан и бесшумно съедала. И жмурилась от удовольствия. Ты ведь всегда голодная бегала. С тех пор мне страсть как нравится тебя кормить. И до сих пор люблю это дело.
– Романов, хватит лирики! – Марья откатилась на край кровати.
– Я обязан соблюдать субординацию?
– Перестань! Протокол и субординация – это всё условности! У меня есть вопросы.
– Как же без них!
– Ну так я могу, или ты опять устал?
– Слушаю с почтением.
– Ты в курсе, что Огнев посыпал голову пеплом, обозвал себя вором и захотел вернуть тебе власть, детей и... меня для полной картины?
– Да Андрей рехнулся! Объят раскаянием. Авторитет у моих детей я мигом и без него восстановлю. Я чётко объяснил, что мне власть не нужна! Объелся ею, из ушей вылезает! Мне хватает моего холдинга.
– Ну и мной объелся. Тебе надо вернуть хорошее лицо перед детьми и народом, для чего нужна я как атрибут семейных ценностей и стабильности.
– Мимо! Сейчас я скажу важную вещь, хотя знаю заранее, что ты не поверишь.
– А вдруг поверю?
– Маруня, мне нужна только ты. Просто как жена.
Он многозначительно посмотрел на неё:
– Неожиданно?
Ей стало безвоздушно. Она отвернулась. Проговорила глухо:
– Я столько раз слышала подобные признания! А потом ты меня отфутболивал, как проколотый мяч.
– Хочешь, встану перед тобой на колени на целый час? На сутки? Чтобы только ты меня простила, любимушка?
– Не надо, Свят, – с болью ответила она.
– Я хочу жить с тобой, Марья. Огнев постоянно крал тебя у меня, это чистейшая правда, и теперь совершенно справедливо вернул! А больше мне ничего от этой жизни не надо. Я хочу любоваться твоей хорошенькой мордашкой по утрам и вечерам! Слушать твоё мурлыканье у меня под мышкой. Огнев больше не будет придумывать комбинации отъёма тебя у меня. Заживём! – с восторгом воскликнул он и порывисто подтянул Марью к себе. – Я теперь другой, Марунька. Я теперь переформатированный от и до! Десять лет на цепи меня преобразили! Я искупил всё, что наворотил! И вот награда – ты лежишь со мной, и я могу целовать тебя, сколько влезет! А в меня влезет ой-ё-ёй сколько!!!
Марья хихикнула, Романов разулыбался и весь заблестел.
– Свят, у меня дежавю! Мы с тобой в который раз стали парой? Как же всё запущено! В каком я теперь статусе? Государыне не к лицу быть любовницей.
– Всё улажу. Завтра ты снова станешь Романовой.
– Но я ведь опять к тебе привяжусь!
– Ты отодралась, чтобы выполнить важное госзадание по превращению человечества в единый организм. Теперь можешь спокойно прилипать.
– Издеваешься? Я тебе банный лист?
– Ты мне лепесток лотоса. Давай перестанем пикироваться.
– Давай. А зачем ты приковал себя к цепи в башне?
– У меня была в этом потребность. Захотел одним махом очиститься, а мах растянулся на десять лет... Я решил стать достойным тебя и дорасти до Андрея. Но он опять меня обскакал, теперь уже в части благородства. Отдал мне любимую, а сам теперь сходит с ума. Но я согласен быть менее благородным и не отдавать тебя!
– Свят, а если бы я отказала тебе?
– Тому, кого любишь?
– Ты уверен?
– Чувствую тебя. Ты моё ребро! Ну и по нюансам. Например, в тебе всё вздыбилось, когда ты услышала о Брошкиных. Любовь и боль ходят в обнимку.
...И дни потекли своим чередом. Зима перешла в весну, а та ворвалась в мир, как юная балерина – в пуантах из лепестков, с причёской из первых трав, с венком из солнечных лучей.
Лето разлилось по земле золотым вином, в котором купались облака, а дни складывались в мозаику счастья, где каждый миг – яхонт и сапфир в короне бытия.
Время кружилось в бесконечном фокстроте. Календарь листал страницы жизни, как фокусник – колоду карт, сезоны бежали гуськом друг за дружкой, как малые детки, а дни – словно караваны облаков в небесах.
И в этом бесконечном круговороте жизнь текла, как река из мгновений, впадающая в океан вечности.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская