Три меча против эха зла: все обиды улетели со свистом
...Андрей стал появляться у Марьи каждые выходные, а Марья – исступлённо ждать его. Она приказывала себе не влюбляться в него до потери сознания и здравого смысла.
Муж и муж. Пусть будет ровное, прикрученное на среднюю позицию пламя, а не пожарище. Но сделать с собой ничего не могла… Думала о нём непрерывно, скучала, бежала ему навстречу вприпрыжку и с размаху врезалась в него, как ложка в десерт или клоун в закрытую стеклянную дверь.
А когда в понедельник он исчезал, ругала себя, била по щекам и причитала:
– Дура, дура, опять грабли! Ну не привязывайся ты к мужику! Есть и есть! Свет клином сойтись на нём не должен. Он же куда-то шастает в будни. За десять лет у него могло появиться ещё хоть сто “жён”, да целый гарем с пропуском по выходным.
Это длилось до начала холодов, потом он пропал. Она переломила гордость, ухватилась за его химический след и нашла место его частого пребывания.
Избушку на курьих ножках. В смысле, несуразное сооружение, помесь башни, хижины и заброшенной военной фортификации.
Пленники совести на острове покаяния
Она оказалась в океане. Это был коралловый атолл в форме подковы, образовавший гористый островок. Видимо, на удачу, но кому именно, было неясно.
Посреди него сверкал загадочный тёмный зрак озера, в дно которого упиралась гигантская скульптура метров в двести высотой. Из воды торчала растопыренная коралловая пятерня, рядом с которой красовалась та самая не то деревянная башня с двумя бойницами, не то избушка, словно построенная архитектором с очень специфическим чувством юмора. Седой древностью, Лемурией и Атлантидой пахнуло на Марью от этой картины.
Она заглянула в узкое окно. Квадратное помещение, каменный пол, цепи. Как всё знакомо. У одной стенки кто-то лежал на соломенном тюфяке. Она присмотрелась. Это был Романов собственной персоной. Измождённый, заросший, он валялся в своей любимой позе, забросив руки за голову и о чём-то думая.
У другой стены было такое же кольцо, цепь и браслеты, но без узника, словно место было забронировано. Претендент на эти оковы вскоре появился. Это был Андрей со связкой форелей на кукане. Видимо, сходил на рыбалку, чтобы скрасить однообразие вечного заточения.
Он щёлкнул пальцами – нарисовался очаг с котлом, куда он кинул рыбу. Новый щелчок – и под казанком загорелись чурбачки. Вскоре разлился восхитительный аромат: забурлило варево. Щепоть соли из воздуха, пучок трав, горсть крупы, и уха была готова.
Андрей снял с притолоки две ложки, сунул одну Романову. Тот поднялся и устроился возле котла в позе лотоса, демонстрируя завидную гибкость для пленника.
– Может, хватит сидеть на цепи, Свят? – спросил Андрей.
– Мне нравится. Это дисциплинирует. И напоминает, что не надо соблазнять четырёх девушек одновременно.
– Всё равно ведь смыться никуда не сможешь.
– Зато могу тебя задушить, когда ты почивать изволишь.
– Ты ж доходяга в последней стадии.
– Ярость придаст сил. И моральное превосходство.
– Ну и окочуришься тут потом сам. Выбраться – никак, еды – никакой.
– Пошутить уже нельзя? Как она там?
– Цветёт и пахнет. В отличие от нас.
– А мои четыре девочки?
– Тоже цветут и пахнут. Размножаются. Последняя родила двойню. Ни одна тебе верность не сохранила. Сюрприз!
– Зато я моим цыпочкам верен по твоей милости. Всем сразу. Абстрактно.
– Совратил малых сих, теперь отдувайся.
Они ели рыбу, хлебали ароматную юшку.
– Лепёшку бы! – попросил Романов. Андрей извлёк из воздуха две большие поджаристые шаньги, подал их другу.
– Ух, с картошечкой и чесночком! Спасибо, бро! Ладно, сними с меня кандалы. Хочу отныне жить свободным человеком.
Андрей ткнул пальцем в металлический обод на запястье Романова, и тот с лязгом распался.
– Ура! Следующий шаг – перегони меня в “Берёзы”.
– Думаешь, стоит?
– Тебе можно, а мне нельзя?
– Я твой конвоир вообще-то, а ты – заключённый.
– Я всё осознал. Особенно вкус этой ухи.
– Что именно осознал?
– Андрей, мы ведь миллион раз говорили на эту тему. Мне кажется, ты просто любишь этот диалог.
– Закрепление материала ещё никому не повредило.
Исповедь на ветру
Романов встал с пола, отряхнул шорты, прошёлся по периметру, сделал ряд приседаний, наклонов, произвёл бег на месте. Колени и локти у него были острыми, рёбра выпирали. Он подошёл к бойнице, высунулся из неё по пояс, подставил лицо тёплому ветру:
– Так полетать охота! Может, уговоришь её вернуть мне способности?
– Сам уговоришь.
– Когда?
– Да хоть сейчас.
– Она тут?
– Может быть.
– Да ладно...
Романов повертел головой, принюхиваясь, и засмеялся как закашлялся:
– Марья, если ты здесь... Слушай, я во всём виноват. Это я подбил Андрея на тот дурацкий спектакль. Думал, сыграю гениально, верну себе всё, а он думал, что наконец-то от меня избавится. В итоге оба сели в лужу... точнее, в эту башню. Мы оба оказались в пролёте... Сюда нас перенёс твой небесный дружок. Хорошо хоть вернул Андрею его преображённость, и он десять лет кормил и поил меня. А так бы оба загнулись с голоду.
Романов помолчал. Слёзы брызнули у него из глаз, и он снова подставил лицо ветру, чтобы тот высушил солёную влагу.
– Я знаю, что совершил подлость по отношению к тебе и мне нет доверия. Всё равно что приласкал котёнка, а потом со всей дури швырнул его о стенку. Знаю, тебе было больно слышать, что ты нам обоим опротивела, хотя в реальности мы наперегонки доказывали друг другу, что любим тебя. Идиоты.
Он задышал часто, потом утихомирился.
– Та позорная двойная свадьба была показушной! Огнев меня надул, он с тобой не развёлся, но было уже поздно: от нас обоих отвернулось всё наше потомство! Вот так мы заигрались, два дурня! Я подстрекатель, он исполнитель. Мы стали для тебя в очередной раз палачами, но на этот раз Господь щедро наградил тебя, нашу жертву. А ты нас сразу же оправдала и простила! Ты оказалась милосерднее романят и огнят. Они меня до сих пор не простили! Я для них умер как личность и отец.
Огнев взмахом руки убрал очаг и завалился спать на вместительный тюфяк, который материализовал.
– Я подремлю, Свят. Твои речи меня убаюкивают.
– Марья, прости меня, подлейшего в этом светлом мире, который мы вместе создавали. Не знаю, остатки какой тёмной силы мною вертят. Я им, как мог, сопротивлялся, но – сорвался. Их цель не я и не Андрей, а ты, голубка. Ты была главной мишенью бесни и осталась врагом для кого-то, слишком глубоко окопавшегося. Это чмо проявило себя через меня, стало видимым, и вскоре будет ликвидирована. Мы с Андреем сразимся с ошмётком зла. Вытащим из человечества как последнюю занозу.
Битва с эгрегором
В ту же секунду воздух сгустился и рванул с такой силой, что древние камни башни застонали. Шквальным порывом, словно рукой гиганта, сорвало крышу, и в образовавшийся проём втянуло Святослава и Андрея, закрутив их в плотный, свистящий смерч размером с комнату. Пыль и щепки взметнулись в небо.
Марья нарисовалась ниоткуда, как воплощение самой мести. В её руке пылал тонкий, длинный клинок из чистой плазмы, трещавший и искрившийся, как молния в руках Зевса.
Не говоря ни слова, она приложила свободную ладонь ко лбу Романова. От точки касания разошлись золотистые волны энергии, и Святослава отбросило мощным разрядом. Это был безболезненный ток пробуждающей силы. Романов встал, и глаза его загорелись знакомым стальным огнём. Сверхсилы вернулись к нему.
Андрей, едва коснувшись ногами пола, вытянул руку. Воздух перед ним затрепетал, и в его ладонях возник огромный, тяжёлый двуручный меч из голубого энергетического кристалла, от которого струился морозный пар. Он кивком указал Марье на клубящееся, жирное пятно тьмы, возникшее позади неё: оно ворочалось, пытаясь принять форму.
Марья, не оборачиваясь, сделала молниеносный, через плечо выпад назад, вложив в удар всю ярость десяти лет. Её рапира вошла в центр пятна по самую рукоять, и тьма завизжала. В тот же миг Андрей обрушил свой гигантский клинок туда же, с силой, раскалывающей атомы. Он всадил его рядом и с рёвом, напрягая каждую мышцу, провернул лезвие, разрывая саму суть эгрегора зла изнутри.
Раздался не свист, а оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ультразвуковой вопль, точь-в-точь как сфокусированный удар молнии в упор.
И тут в бой вступил Святослав. Он взмыл в воздух, и в его руке вспыхнул плазменный клинок, сотканный из собственной его воли пополам с гневом. Он спикировал прямо в образовавшуюся от ударов воронку и принялся методично, с хирургической точностью яростного хирурга, кромсать её изнутри, исколов всё, до чего мог дотянуться. Клубящаяся тьма рвалась и трещала под его ударами, как гнилая ткань.
Вопль оборвался. Пятно тьмы схлопнулось, сдулось, превратившись в сморщенный комок сажи. Ветер, всё ещё бушевавший вокруг, подхватил его, расщепил на микроскопические частицы пепла и разметал в пространстве, не оставив и следа.
Стало тихо и благостно. Марья, тяжело дыша, поймала взгляд Андрея, потом Свята. Коротко кивнула, и они, словно по команде, двинулись друг к другу. Схватились в крепком, молчаливом, триедином объятии, держась друг за друга, как тонущие за спасительный плот.
– Стой, у тебя сажа, – сказал Романов Марье. Поплевал себе на палец и тщательно оттёр её щёку.
Все трое рассмеялись: чистоплюй был в своём репертуаре.
Через пару часов они, вымытые, поевшие, одетые в тёплые свитера, уже сидели в садике “Рябинок” и пили чай с мёдом.
– Марья, что будет с нами дальше? – деликатно спросил Романов. – Наша жизнь отныне – целиком в твоих руках.
– Слишком громко сказано, Свят. У нас добрые дети. Они десять лет назад защитили своё право жить на этой планете. Ваши новые дети – кто ж их знает? – могли бы одним махом захватить власть, истребить романят и огнят, рождённых мной. Как и меня. История переполнена фактами кровавых расправ. Таким был итог безответственности отцов, разбрасывавших своё семя направо и налево.
Андрей и Свят пристыженно переглянулись и уткнули носы в кружки.
– Когда наши ребятушки узнали о вашей последней свадьбе, то среагировали на опережение. Не причитаниями, ахами и охами, а делом. Горжусь ими! Всеми тридцатью семью бесценными моими сокровищами! Они не пустили под откос будущее отчизны. И весь народ сплотился вокруг нас в едином порыве! Это было эпично! Я плакала от счастья, да! И случилось чудо: с того момента на планете заработало коллективное сознание, которое вылилось в ментальную и душевно-духовную соорганизованность человечества.
Тут Марья цепко посмотрела на обоих слушателей, играя краешком ложки в банке с мёдом, и сказала насмешливо:
– У вас, кстати, разночтение получилось. Романов выболтал, что это он тебя подбил на авантюру с Брошкиными, а ты, мол, клюнул. А мне ты объяснил, что вы с Романовым и Зуши якобы разработали хитрый многоходовый план. Получается, Свят об этом плане не в курсе? А Зуши после вашего замута просто повёл свою отдельную игру?
Андрей и Святослав синхронно наморщили лбы, как школьники, пойманные на противоречивых показаниях.
– Ладно, проехали. Не моё дело, но раз вы мои гости, то будет уместно спросить из вежливости, чем вы занимались десять лет? – без особого интереса спросила она.
– Ты ничего не знаешь? – задал встречный вопрос Огнев.
– Ничего.
– Свят Владимирыч сам на себя наложил епитимью. Добровольно посадил себя на цепь и решил умерщвлением плоти добить то злое, что в нём окопалось.
– Респектую. А ты?
– Не мог же я оставить его там умирать голодной смертью. Поселился там же, тем более, что Зуши вернул мне преображённость, и я стал и мобильным, и обильным в части снабжения Святослава всякой всячиной. Это нас сдружило.
Марья светло улыбнулась:
– Вижу, вы двое сделались локальным единым организмом. Это – м-м-м, если не подвиг, то достижение! Если не врёте, конечно… А то я уже устала офигевать от ваших охренительных подстав.
Она щёлкнула пальцами, дверцы шкафа открылись, вылетел сложенный плед, она укрылась.
– О-о-о, мадам забавляется магией, – грустно пошутил Романов.
Марья лишь пожала плечами, укутываясь плотнее.
– Что ж, мужчины. Думаю, наши дети уже выслушали эту беседу и вскоре вас навестят. Так что отправляйтесь по своим поместьям и наведите там порядок. А мне пора заняться государственными делами. Кто-то же должен.
– Что мне делать теперь? – непривычно робко, почти по-детски спросил Романов.
– Жить, – просто ответила Марья, и в этом слове был целый мир возможностей.
Все трое поднялись.
Романов поблагодарил хозяйку за радушный приём и исчез. Андрей подошёл к жене и поправил её золотистый локон с мастерством опытного сердцееда.
– Так и будем прятаться, как Кузякины из "Любви и голубей"? – спросил он, целуя её висок там, где пульсировала жилка.
– Придётся, – вздохнула Марья, но руки её уже обвили его шею.
– Больше ничто нас не разлучит, брусничка.
– Андрюш... место премьера-патриарха вакантно. Выйдешь на работу, как отдохнёшь?
– Слушаюсь и повинуюсь, твоё величество.
– Да брось ты! – рассмеялась она. – Лучше скажи, Романов и вправду изменился?
– Он десять лет просидел на цепи, Марья. Если бы не мои кулинарные таланты, питался бы одним раскаянием. Оно, знаешь ли, не очень калорийное. Романов, конечно, ещё тот фрукт. Экспрессивный. То нырял в депрессию, то угрожал мне. Но в целом... прогресс есть.
– А ты?
– Сама скажи.
– Ты всегда был ко мне добр и почтителен. Поэтому нынешние твои доброта и почтительность органичны.
Исповедь под шёпот осенних листьев
Она смиренно, сдерживая слёзы, спросила:
– Андрей, ты окончательно вернулся ко мне?
– Страдал и мечтал об этом. Думал, ты знать меня не захочешь.
– Идиот! – она стукнула его по плечу. – Ты же знаешь, я тебя...
Голос её дрогнул. Он едва не задохнулся от приступа нежности. Они медленно двинулись в спальню, словно их вела невидимая нить.
– Когда я тебя увидела на вечеринке в джунглях, у меня ноги подкосились! Так боялась, что ты оказался там ради Златки и исчезнешь, как утренний туман! Была уверена, что ты уже не мой. Но ты подошёл ко мне, и меня окатило волной надежды!
– Я всецело твой с потрохами!
– А почему так долго не давал об этом знать?
– Возился с Романовым. Вытаскивал его из суицидальных состояний. Не раз бросал его, чтобы помогать Ване и Андрику править страной – подпольно, чтобы тебя не волновать. Восстанавливал разорванные цепочки, улаживал конфликты. А когда возвращался к Романову, в очередной раз заставал его при смерти. И, как ремонтный мастер, выдёргивал его с того света, где его никто не ждал и не жалел. Его дух мог навсегда затеряться в междумирье, а с меня бы потом сурово спросили!
– Боже праведный, сколько тебе пришлось вынести, бедное моё солнышко!
– Крест даётся по силам.
– Но что стряслось с Романовым? Он же всегда был кайфожором и гедонистом! Чего вдруг его повело не туда? Пресытился? Всё испробовал?
– Я залезал в его черепушку. Он сам не знает. Тут и пресыщенность, и убийство любви, и понимание, что своими руками сладострастно разрушил своё счастье.
– Ах, вон оно что! У него с Брошкиными разлад? Ну так всё утрясётся! Осыплет комплиментами и подарками, и всех делов. Лучше скажи, чего тебя понесло в тропики? Где Москва и островок с Романовым, а где городишко на сваях?
– Ну так десять лет протикали. Я до смерти захотел тебя обнять и сказать, что люблю.
Марья закопошилась у него на плече, вытирая ладонью набежавшую слезу.
– Я ничего не знала. Мне не было обидно, что Романов так гадко со мной поступил. Иммунитет выработался. Но ты, ты! Тот, который бросался ко мне на помощь по первому зову! Добрый и тёплый!
Марья споткнулась голосом и приказала себе не распускать нюни.
– Мне было невыносимо услышать, что я тебе опротивела… Но я вспомнила, что и металл устаёт. Что вы имеете право в старые меха влить молодое вино. И мне стало легче. Зуши меня поддержал: слетал с небес и гулял со мной по лесу, и танцевал со мной, и утешал. А главное, сказал, что какой-то мужчина меня любит и вскоре объявится. Лишь бы не прозевать его.
Андрей улыбнулся,и в уголках его глаз собрались лучики морщинок:
– И ты меня не прозевала.
Марья порывисто прижалась к Огневу. Он снова напомнил:
– Я очень виноват перед тобой! Прости.
– Простила. Иначе не смогла бы полноценно жить. Сердце бы окаменело.
Его синие, как цветущий лён, глаза подёрнулись дымкой, взгляд стал тупым.
– Приляжем?
Она немедленно распорядилась, чтобы Полушкины шли к себе.
...За окнами ветер методично мёл по дорожкам жёлтые и багряные листья, устраивая им прощальный вальс. Предзимье обещало первые заморозки. А эти двое изнемогали от внутреннего жара, накопленного за десятилетие разлуки и требовавшего выхода.
– Буду отогревать мою замерзшую девочку, – пообещал муж жене, и в его голосе снова зазвучали знакомые, любимые нотки.
А Зуши, невидимо наблюдая за этой сценой, велел листьям: "Танцуйте красивее. Они это заслужили”. И листья, взметаясь в прощальных пируэтах, послушно закружились в ещё более прихотливом танце.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская