Глава 15: Ложное Перемирие
Прошла неделя после того вечера. Семь дней тягучего, ледяного молчания. Иса исчезал рано утром и возвращался поздно ночью, а то и под утро. Они жили под одной крышей, но словно в параллельных вселенных, не пересекающихся даже за общим столом. Заира ходила по дому как призрак, каждый скрип половиц заставлял ее вздрагивать, каждый громкий звук с улицы – внутренне сжиматься. Синяк на локте постепенно менял цвет с багрового на сине-желтый, но боль внутри не утихала, превращаясь в постоянный, ноющий фон. Она ловила себя на том, что анализирует его шаги, пытаясь по звуку определить его настроение. Это была жизнь в состоянии перманентной осады.
И вот в субботу утром дверь не захлопнулась с привычным грохотом. Вместо этого она услышала нерешительные шаги в прихожей. Потом он появился на пороге кухни. Стоял, мялся, смотря куда-то мимо нее. В руках он держал жалкий, смятый букетик дешевых, почти увядших гвоздик из ближайшего ларька у автобусной остановки.
«На, – бросил он, протягивая цветы так, будто передавал ей гаечный ключ. – Прости, что вышло. Сорвался. Работа, дела… Нервы.»
Он не смотрел ей в глаза. Не просил прощения за удар. Не спрашивал, как ее рука. Он просто констатировал факт: «сорвался», как о неисправном механизме. И оправдывался работой – универсальной отмазкой для всего.
Заира взяла цветы. Шершавые, уже осыпающиеся лепестки пахли пылью и чем-то кислым. Это был не жест примирения. Это была формальная откупная. Символический акт, который, по его разумению, должен был поставить жирную точку на инциденте и вернуть все на круги своя – в удобное для него русло тихого, беспроблемного сосуществования.
Но для ее израненного сердца, для ее все еще живой, хоть и исхудавшей надежды, и этого было достаточно. Ядовитый цветок оправдания снова пустил ростки в ее душе. *"Он принес цветы. Он признал, что был не прав. Он сорвался, устал. У него нервы из-за работы, из-за прошлого. Он пытается. Это лучше, чем ничего. Это начало. Значит, он не совсем безнадежен. Значит, я все делаю правильно, терплю, жду."* Она сунула цветы в первую попавшуюся банку с водой, стараясь не видеть, как они безвольно поникли, словно разделяя ее унижение.
Вечером, обретая смелость от этого жалкого знака «мира», она решила попытаться снова. Найти хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы зацепиться. Он сидел в гостиной, уставившись в телевизор, где мелькали кадры какой-то спортивной передачи. Звук был приглушен. Он просто смотрел на движущиеся картинки, не вникая в смысл.
«Иса… – начала она осторожно, садясь на край дивана на почтительном расстоянии. – Помнишь, мы в школе… классом ездили к тому роднику в горах? За водой?» Она выбрала самое невинное, самое далекое и светлое воспоминание, какое только смогла найти в своем прошлом. Воспоминание, где он был просто одноклассником, а не тюремщиком.
Он не ответил сразу. Сначала она подумала, что он не услышал. Потом он медленно повернул голову, его взгляд был пустым, как экран выключенного телевизора.
«Чепуха какая-то, – произнес он рассеяно, без интонации. – Взрослые дела есть. Не отвлекай.» И его взгляд снова уставился в мерцающий экран, отрезая ее, отмахиваясь от ее попытки как от назойливой мухи.
Она сидела еще несколько минут, чувствуя, как жгучий стыд и обида подкатывают к горлу. Он не просто отверг ее. Он назвал ее воспоминание, ее попытку достучаться – чепухой. Нестоящей. Неважной. По сравнению с его «взрослыми делами», которыми оказался бессмысленный просмотр телевизора.
Она встала и молча вышла в кухню. Банка с увядшими гвоздиками стояла на столе. Она смотрела на них, и вдруг ее прорвало. Не рыданиями, а тихими, яростными слезами злости и отчаяния. Она схватила банку и с силой швырнула ее в раковину. Стекло звякнуло, вода брызнула, жалкие цветы разлетелись по грязной раковине. Она стояла, тяжело дыша, глядя на это месиво. Так выглядели ее надежды. Так выглядели ее «знаки». Разбитая банка, грязная вода и увядшие, никому не нужные цветы.
Она быстро выбросила осколки и цветы, вытерла раковину. Убрала все следы своего бунта. Когда он через час зашел на кухню за водой, он даже не заметил, что букета больше нет. Он не заметил ее заплаканные глаза. Он не заметил ничего. И в этом было самое страшное. Его равнодушие было куда ужаснее любой вспышки гнева. Оно медленно, вернее и безжалостнее любого кулака убивало в ней все живое. Оно оставляло новые синяки на душе, невидимые, но куда более болезненные, чем тот, что желтел на ее локте. Она поняла, что перемирия не было. Была лишь короткая передышка, данная ей по неведомой ей причине, перед следующим раундом ее уничтожения.
Глава 16: Последняя Капля
Еще месяц прошел в тягучем, как смола, ожидании. Ожидании чего? Заира сама не знала. То ли очередного удара, то ли нового жалкого «подарка», то ли просто медленного угасания в этой атмосфере тотального безразличия. Она работала, возвращалась домой, готовила, убирала, молчала. Старалась быть невидимой, удобной, чтобы не дать повода для вспышки. Ее мир сузился до размеров больницы и этих трех комнат. Она перестала видеться с Лейлой, которая после единственного звонка, полного горьких «я же тебя предупреждала», перестала звонить. Она боялась насмешек, жалости, вопросов. Она стыдилась. Стыдилась своего выбора, своей слабости, своих синяков – и физических, и душевных.
Однажды вечером, когда Иса, как обычно, уставился в телевизор, зазвонил его телефон. Он лежал на диване рядом, и Заира увидела на экране всплывшее имя. Не «Мама», не «Руслан», не «Сервис». А одно-единственное, ненавистное, выжженное в ее памяти имя: **Малика**.
Иса вздрогнул, как от удара током. Он схватил телефон, его лицо, обычно каменное, исказилось смесью шока, злости и… нет, это было что-то другое. Что-то живое. Что-то, чего Заира не видела в нем очень давно. Он резко вскочил с дивана и почти выбежал во двор, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Но он не закрыл ее до конца. Щели хватило.
Заира замерла, сердце заколотилось, переходя в судорожную, болезненную тахикардию. Она не дышала, прислушиваясь. Доносились обрывки фраз, выкрикиваемые им сдавленным, страстным шепотом. Он не кричал. Он… умолял? Рычал? Не могла разобрать.
«…где ты была?!... думал, ты… все забыто… скучал, черт возьми! Да, скучал!... Когда? Где? Да, я могу… сейчас…»
Потом пауза. Он слушал. Заира видела его профиль в темноте двора. Он стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, его плечи были напряжены. Потом он выдохнул, и в его голосе появились нотки какой-то дикой, болезненной надежды.
«…встречаемся? Серьезно? Я… да. Конечно. Жди.»
Он бросил телефон в карман и, не заходя в комнану, схватив ключи со тумбочки, резко вышел из дома. Он не посмотрел на Заиру. Не сказал, куда и зачем. Он просто исчез, хлопнув входной дверью. Он мчался на встречу. К ней. К той, из-за которой все это началось.
Заира сидела на диване, как парализованная. В ушах звенело. *"Скучал. Встречаемся. Жди."* Эти слова жгли ее изнутри раскаленным железом. Вся его холодность, его пустота, его отстраненность – все это было лишь по отношению к ней. Для другой, для той, что бросила его, предала, опозорила – для нее у него находились и страсть, и тоска, и готовность сорваться с места среди ночи по первому зову. Она была ничем. Абсолютным ничем. Удобной ширмой, купленной мамой, чтобы прикрыть его мужское самолюбие, пока настоящий объект его желаний был недоступен. И теперь, когда та вернулась, в ней не было больше нужды.
Его не было всю ночь. Заира не сомкнула глаз. Она сидела в темноте, смотря в одну точку, и ее мозг, воспаленный от боли и предательства, лихорадочно искал выход. И нашла его. Старое, ядовитое, привычное оправдание. *"Она его недостойна! Она играет с ним! Она снова его бросит, растопчет, и он вернется ко мне израненный! И тогда… тогда он поймет! Поймет, кто его настоящая опора! Кто всегда ждала! Кто любит его по-настоящему! Он придет, и я его спасу! На этот раз навсегда!"* Эта мысль, как наркотик, притупила острую боль, заменив ее болезненной, лихорадочной надеждой. Она снова поверила в свое спасительное предназначение.
Он вернулся под утро. Не пьяный, не злой. Какой-то отрешенный, но с странным блеском в глазах. Он прошел в спальню, не глядя на нее, и завалился спать. Заира, движимая новой, истеричной решимостью, пошла за ним. Она должна была знать. Должна была показать, что она все видит, что она – его жена, и он не может так с ней поступать.
«Иса… – робко начала она, останавливаясь на пороге спальни. Он уже лежал, повернувшись к стене. – Это… это была Малика? Ты… ты ей звонил? Ты виделся с ней? Ты же обещал забыть… обещал начать все с начала…»
Он замер. Потом медленно, очень медленно перевернулся. И сел на кровати. Его лицо в полумраке было страшным. Не злым. Не холодным. А каким-то диким, нечеловеческим. В его глазах горел тот самый огонь, который она когда-то видела в кафе, но теперь он был направлен не на обожание, а на уничтожение.
«Ты… – его голос был тихим, шелестящим, как лезвие по камню. – Ты следишь за мной?» Он поднялся с кровати, подходя к ней. Он казался выше и страшнее, чем обычно.
«Нет, я просто… я твоя жена, я имею право…»
«ПРАВО?!!» – его крик был внезапным и оглушительным. Он сорвался с места, как дикий зверь. – «Какое право?! Ты здесь только потому, что она ушла!! Мое унижение! Моя постыдная необходимость! Ты думаешь, я забыл? Я каждый день вижу тебя и вспоминаю, что она меня бросила! А ты – просто напоминание о моем провале! Утешительный приз!»
Он был прямо перед ней, дыша ей в лицо перегаром и ненавистью.
«Не забывай своего места, тварь! Никогда! Слышишь?!»
«Иса, я…»
Она не успела ничего сказать. Его рука, быстрая, как молния, взметнулась в воздух. Но на этот раз это была не толкающая ладонь. Это был сжатый кулак. И он со всей силы, с диким воплем ярости и обиды, обрушился ей прямо в лицо.
Удар был сокрушительным. Ослепляющая вспышка боли. Хруст. Теплая, соленая жидкость во рту. Она не упала. Отшатнулась, ударившись спиной о косяк двери, и застыла, прижав ладони к лицу, из которого хлестала кровь, заливая пальцы, халат, пол. Она не кричала. Она смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами, сквозь пелену крови и слез.
Он стоял над ней, тяжело дыша, его кулак был в ее крови. Он смотрел на нее с диким, неосознанным ужасом, будто только что увидел, что натворил. Но не раскаяние было в его глазах, а ярость – на нее, на себя, на весь мир. Ярость, что его вывели из себя, заставили показать свое истинное, звериное лицо.
«Я сказал – не лезь!» – прохрипел он, и в его голосе снова зазвучала угроза. – «Запомни это. Навсегда.» Развернулся, схватил первую попавшуюся куртку и, не глядя на нее, выбежал из дома . Хлопок двери прозвучал как выстрел.
Заира медленно сползла на пол. Кровь текла из разбитого носа и рассеченной губы, образуя на линолеуме алое пятно. Физическая боль была невыносимой. Но душевная – была хуже. Он назвал ее. «Второй сорт». «Утешительный приз». «Унижение». Он не просто ударил. Он добил ее словами. Последняя капля ее терпения, ее надежд, ее веры перелилась через край. Спасения не будет. Прозрения не будет. Он никогда не придет к ней за утешением. Потому что она и есть – его наказание. И он будет вымещать на ней всю свою злобу на мир, на Малику, на себя самого. До конца. У нее больше не было сил оправдывать, верить, ждать. Остался только животный, всепоглощающий страх и осознание простой, ужасной правды: ее жизнь в опасности. И она должна выбираться. Отсюда. Немедленно.