Глава 13: Жизнь в Тени Малики
Ровное, механическое тиканье настенных часов разрезало тишину кухни на одинаковые, безжизненные отрезки. Заира мыла посуду после ужина, ее движения были выверенными, автоматическими. Год. Целый год жизни в этом доме, который так и не стал домом. Он был скорее хорошо организованным пространством для двух чужих людей, случайно оказавшихся под одной крышей. Утро начиналось с одного и того же ритуала: она вставала раньше, готовила завтрак. Иса выходил, молча съедал свой, молча выпивал чай, кивал в ответ на ее робкое «хорошего дня» и уезжал на СТО. Вечером он возвращался, часто поздно, часто пропахший бензином и усталостью. Они ужинали под аккомпанемент новостей по телевизору или под его молчаливое копание в телефоне, где он смотрел видео с разбором двигателей. Разговоры, если и заходили, были сугубо бытовыми: «Соль кончилась», «Кран подтекает», «Мать звонила, приглашает в воскресенье».
Она все еще пыталась. Приносила с работы интересные случаи, чтобы хоть как-то разговорить его. Говорила о книгах, которые читала. Спрашивала о его работе. Он отмахивался односложно: «Да нормально все», «Не забивай голову», «Дела есть поважнее». Его взгляд по-прежнему скользил по ней, не задерживаясь. Она была частью интерьера. Удобной, тихой, предсказуемой. Как холодильник, который всегда работает, или как кофеварка, которая вовремя готовит кофе. Ее мечты о тепле, о душевной близости, о том, чтобы растопить его лед, разбивались о стену его полного, тотального эмоционального отсутствия. Он не был зол. Он был пуст. По отношению к ней.
Единственным, кто регулярно нарушал это гнетущее спокойствие, была Хеда. Она приходила несколько раз в неделю, с инспекцией. Ее зоркий глаз выискивал малейшую пыль на полке, неправильно повешенное полотенце, недостаточно остро наточенный нож.
«Дочка, где внуки? – этот вопрос стал ее постоянной мантрой. – Год уже прошел. Ты что, бесплодна? Или не хочешь? Мужчина он, ему надо напоминать! Жена должна быть привлекательной, ухоженной, должна звать мужа в постель, а не стоять у плиты с кислой миной!»
Заира сжимала тряпку в руках, сдерживая слезы унижения. Она не могла объяснить свекрови, что ее сын не просто «устает». Что он не смотрит на нее как на женщину. Что их редкие, механические соития по субботам, больше похожие на исполнение неприятной повинности с его стороны, не имеют ничего общего с любовью или хотя бы страстью, способной зачать ребенка.
«Он устает, нана, – тихо отвечала она, опуская глаза. – Работы много. Время придет.»
«Время не придет, его надо приближать! – фыркала Хеда. – Ты должна бороться за своего мужа! Украшать себя, готовить его любимые блюда, быть для него огоньком! А ты как тень какая-то по дому шаркаешь!»
Заира молчала. Она и так старалась изо всех сил. Готовила его любимые чеченские лепешки с творогом, покупала красивое белье, которое так и оставалось невостребованным в шкафу, пыталась заговорить, улыбнуться. Но он не видел. Вернее, видел, но не реагировал. Ее старания разбивались о его глухую стену. Иногда, в редкие минуты отчаяния, она ловила себя на мысли, что живет с призраком. Призраком мужчины, чье сердце и мысли остались там, в прошлом, с той, другой. Она была лишь тенью в его настоящем. Удобной, тихой, неприметной тенью.
Работа стала ее единственным спасением. В больнице она была не тенью, а доктором Заирой Ахмадовой. Ее ценили за внимательность, острый ум, золотые руки. Пациенты благодарили ей глазами, пожимали руку, дарили скромные цветы. Коллеги уважали. Там она чувствовала себя живой, нужной, компетентной. Там ее голос имел вес, а взгляд – значение. Она задерживалась после смены, брала лишние дежурства, лишь бы подольше оставаться в этом мире, где ее существование имело смысл. Возвращаться в свой «дом»-казарму, в гнетущую тишину, наполненную лишь тиканьем часов и молчаливым упреком незаполненной детской комнаты, становилось все тяжелее. Но она продолжала верить. Верить, что ее терпение, ее покорность, ее тихая, верная любовь когда-нибудь растопят этот лед. Что он очнется, увидит ее, оценит. Эта вера стала ее наркотиком, единственным, что позволяло ей вставать по утрам и делать следующей шаг. Она жила в тени Малики, но все еще надеялась выйти на свой собственный свет.
Глава 14: Первый Удар
Осенний ливень хлестал по оконным стеклам, за которым уже давно стемнело. Заира дописывала последние строки в истории болезни, собираясь наконец-то переодеться и уйти домой после долгого дежурства. В кармане халата завибрировал телефон. На экране – свекровь.
«Заира, где ты?» – голос Хеды звучал напряженно, почти сердито.
«Я еще в больнице, нана. Заканчиваю дежурство. Что-то случилось?»
«У меня давление скачет, голова раскалывается. Как молотком стучит. А этот… этот твой муж домой не является! Не отвечает на звонки! Наверное, опять с этими дружками своими где-то… Ты приезжай, помоги мне, таблетку дай, чаю сделай. Мне одной плохо.»
Вздохнув, Заира пообещала быть скоро. Иса снова пропал. В последнее время он все чаще задерживался «на работе» или уезжал «на выездной ремонт», возвращаясь под утро, пропахший алкоголем и чужими духами. Она уже перестала спрашивать. Ее вопросы вызывали лишь раздражение и грубость.
Домой она добиралась под проливным дождем. В своей квартире было пусто и холодно. Она переоделась в домашнее, наскоро переобулась и, взяв тонометр и таблетки, пошла через двор к дому свекрови. Хеда, бледная, лежала на диване, закутавшись в плед. Заира померяла ей давление – оно действительно было высоким. Уложила ее, дала лекарство, сварила успокаивающий травяной чай. Пока свекровь засыпала, она прибралась на кухне, вымыла посуду. Было уже за полночь.
Только она собралась уходить, как услышала снаружи громкий, нестройный гул мотора, скрежет тормозов и грохот захлопывающейся двечи машины. Сердце екнуло. Он вернулся. И явно не в себе. Ключ долго искал замочную скважину, потом дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. Иса вошел в прихожую, шатаясь. От него пахло дешевым вином и табаком. Лицо было мрачным, глаза мутными.
Заира замерла на пороге кухни, не решаясь пошевелиться. Он с трудом снял мокрую куртку, швырнул ее на пол и направился в свою комнату, не замечая ее. Он прошел так близко, что запах перегара ударил ей в нос.
«Иса, – робко позвала она ему вслед. – Тихоже, пожалуйста. У наны давление, она только уснула. Она плохо себя чувствовала.»
Он остановился как вкопанный. Медленно, очень медленно повернулся к ней. Его взгляд, сначала пустой, постепенно наполнялся каким-то темным, звериным огнем.
«Что?» – одно слово, произнесенное хрипло, но с такой угрозой, что у Заиры похолодело внутри.
«Я говорю… нана спит. Ей плохо. Давление. Не шуми, пожалуйста, – повторила она, уже жалея, что вообще заговорила.
«Ты… – он сделал шаг к ней, его лицо исказила гримаса злобы. – Ты мне указываешь? В моем доме?»
Она отступила назад, натыкаясь на косяк двери.
«Нет, я просто… прошу…»
«Молчать! – он прошипел, подходя еще ближе. Его дыхание с запахом алкоголя обжигало ее лицо. – Ты тут кто вообще? Чтобы мне указывать? Я хозяин! Я делаю что хочу! И когда хочу! Понимаешь?!»
«Иса, я просто…»
Она не успела договорить. Его рука, сильная, привыкшая к работе с железом, резко дернулась вперед. Не кулак. Открытая ладонь, с силой толкнувшая ее в грудь.
Это не было пощечиной. Это был удар, полный презрительной силы, чтобы оттолкнуть, отшвырнуть назойливую муху. Для него – просто жест. Для нее – весь мир рухнул.
Она не успела сгруппироваться. От неожиданности и силы толчка она потеряла равновесие, споткнулась о порог и рухнула на пол в прихожей, ударившись локтем о тапок. Боль, острая и унизительная, пронзила все тело. Она лежала, опершись на руки, не в силах пошевелиться от шока. Слезы хлынули сами собой.
Он стоял над ней, тяжело дыша. Смотрел на нее сверху вниз, не с испугом или раскаянием, а с холодным, яростным презрением.
«Учу уму-разуму. Не ной. И не лезь не в свое дело больше.» Развернулся и, шатаясь, пошел в свою комнату, оставив ее лежать на холодном полу в луже от его мокрой куртки. Через минуту она услышала, как он тяжело плюхнулся на кровать и почти сразу захрапел.
Она не знала, сколько пролежала так. Плача тихо, чтобы не разбудить свекровь, сливаясь с грязным полом, чувствуя леденящий холод не только от кафеля, но и изнутри. Первый удар. Физический. Тот самый, которого она никогда, даже в самых страшных кошмарах, не могла представить от него. Ее рыцарь, ее недостижимый свет, ее «спасенный» ею муж – ударил ее. Отшвырнул как мусор.
Утром, надевая длинный рукав, чтобы скрыть синяк на локте и ссадину на ладони, она столкнулась на кухне с Хедой. Та была бодра, давление пришло в норму. Ее острый взгляд сразу упал на неловкие движения невестки, на попытку спрятать руку.
«Что это с тобой?» – спросила она, прищурившись.
«Да так… неловко упала вчера, когда уходила от вас, – солгала Заира, опуская глаза.
Хеда помолчала, изучая ее. Взгляд ее был тяжелым, проницательным. Она видел больше, чем показывала. Видела испуг в глазах невестки, ее неестественную скованность. Но вместо сочувствия или вопросов, ее лицо выразило лишь холодное равнодушие и желание сохранить видимость порядка.
«Наверное, сама неосторожна, – произнесла она наконец, отворачиваясь к плите. – Держи кухню в порядке, воду не разливай – не будешь падать.»
Это было хуже любого крика. Хуже самого удара. Это было молчаливое одобрение. Понимание. И принятие. Заира поняла все. Помощи ждать неоткуда. Ниоткуда. Она осталась одна. В клетке собственного выбора, с мужем-тюремщиком и свекровью-надзирателем. Колокол судьбы пробил в самый первый, самый громкий и самый страшный набат. Но оглушенная шоком и страхом, она все еще не могла расслышать его смысл. Она лишь глубже закуталась в одежду, пряча синяк, и продолжила молча готовить завтрак. Как ни в чем не бывало. Как удобная жена.