Москва, вечер восьмого января 1977 года. В городе ещё витает новогоднее настроение. Люди с авоськами, подарками, лыжами неспешно стекаются в метро и садятся в вагоны. Состав плавно скользит по Арбатско-Покровской линии и приближается к станции «Измайловская». Лёгкий гул, мелькающие огни, уставшие лица. И вдруг в 17:33 раздаётся сухой хлопок. За ним следует взрывной удар. Вагоны сотрясает, металлические части разлетаются в стороны, стекло осыпается мелкими осколками. Люди кричат, падают, кто-то не успевает даже понять, что произошло.
Когда машинист поезда, шедшего следом, прибегает к эпицентру, он сразу отшатывается: пол залит кровью, вещи разбросаны, кто-то стонет, кто-то не двигается. Мальчик лежит, едва дыша, его тело словно прошито осколками. Женщина кричит и машет изувеченной рукой. Старик пытается что-то сказать, но из горла доносится только хрип. Милиция перекрывает станцию, на помощь бегут врачи. Тогда ещё никто не знает: через полчаса прогремит второй взрыв – в гастрономе на Лубянке. А спустя ещё пять минут – третий. Москва столкнулась с первым в своей истории терактом. И он не был одиночным.
Операция «Взрывники»: как КГБ начал охоту
К вечеру восьмого января в Москве уже было ясно: это не несчастный случай, город стал чье-то целью. В метро погибло семь человек, ещё 37 были ранены, включая детей. В гастрономе на Лубянке пострадали витрины и прилавки, продавец получил контузию, несколько человек – лёгкие ранения осколками. На Никольской, где бомба была спрятана в чугунной урне, обошлось без жертв.
К делу подключили лучшие силы КГБ. Из охотничьей резиденции срочно вернулся Брежнев. Началась масштабная операция под кодовым названием «Взрывники». Первое, что сделали чекисты, – опросили сотни очевидцев. Но показания были сумбурными. Полезной информации почти не было. Тогда ставка была сделана на улики. На места взрывов прибыли взрывотехники и криминалисты. Даже малозаметные осколки собирались вручную.
Одна из первых находок – минутная стрелка от будильника «Слава», извлечённая из снега около урны, в которой сработала одна из бомб. По маркировке удалось выяснить: будильник произведён на Ереванском заводе. Другая важная улика – осколок утятницы с синей ручкой, найденный в теле погибшего пассажира. Таких кастрюль выпустили всего 50 штук на заводе в Харькове. По одним данным, они предназначались для дарения, а не продажи. По другим, отправились на реализацию в Закавказье.
Металл, газета, кожзам: карта улик указывала на Ереван
Перед специалистами стояла главная задача – восстановить конструкцию бомбы и понять, откуда она пришла. Один из первых тревожных сигналов пришёл от химиков: фрагменты поражающих элементов содержали редкую примесь – природный мышьяк. По базе удалось установить: такой состав характерен только для металла с Камыш-Бурунского рудника в Крыму. Его использовали ограниченное число предприятий, среди которых – заводы Литвы, Украины и Закавказья.
Затем к делу подключились эксперты по материалам. Обрывки сумки, в которую была заложена взрывчатка, исследовали вплоть до структуры волокон. Кожзам оказался продукцией завода в Горьком (ныне Нижний Новгород), но модель самой сумки отшивали на фабрике в Ереване. Обёрткой для взрывного устройства послужила газета на армянском языке – спортивное приложение, вышедшее в Армении всего за несколько дней до атаки. Казалось бы, случайность. Но совпадений становилось слишком много.
Следователи сопоставили цепочку улик – Ереван из возможной версии превратился в основное направление расследования. В Армению вылетела оперативная группа КГБ. Но, пока чекисты прочёсывали промышленные предприятия и заводские списки в Ереване, в Москве случайный пассажир на Курском вокзале нашёл бесхозную сумку. И в ней была ещё одна бомба.
Сумка на Курском: как случайный пассажир спас десятки жизней
В октябре 1977 года, незадолго до юбилея Октябрьской революции, на Курском вокзале пассажир из Сибири заметил возле своей клади чужую белую сумку. На ней – ничем не примечательная тёплая куртка и ушанка. Мужчина решил не рисковать и отнёс находку в дежурную милицейскую часть.
Когда милиционер открыл сумку и увидел внутри конструкцию с проводами и таймером, он инстинктивно повернул тумблер. Взрыва не произошло. Позже эксперты установят: бомба была вполне рабочей, но не сработала из-за разряженной батарейки – к моменту обнаружения она проработала более 16 часов и уже не могла подать импульс. Устройство по мощности было сопоставимо с тем, что сработало в январе в метро.
Бомбу обезвредили, и тут началась новая фаза расследования. Из сумки изъяли предметы, ставшие критически важными уликами: тёплая спортивная куртка с армянской биркой, меховая шапка с прядью тёмных вьющихся волос. Они были отправлены на экспертизу, а по всем поездам, направлявшимся на юг, КГБ разослал ориентировку: разыскивается темноволосый мужчина, предположительно без верхней одежды.
Найден в поезде: брюнет в трениках и без документов
Ориентировка, разосланная по южным направлениям, сработала быстро. На пограничной станции между Арменией и Грузией милиционеры проверяли состав поезда «Москва – Ереван». На одной из верхних полок они обнаружили мужчину, притворившегося спящим. На нём не было верхней одежды, но под брюками он носил спортивные треники от олимпийки, найденной с бомбой.
На допросе он назвался Акопом Степаняном. Документов при себе не имел, вещей – тоже. Когда оперативник вскользь упомянул об оставленной сумке, Степанян мгновенно напрягся и начал отнекиваться, хотя прямого вопроса ещё не прозвучало. Это насторожило следователей.
В том же поезде, но в другом вагоне, ехал Завен Багдасарян – родственник Степаняна. У него также не оказалось документов. При предъявлении изъятых на вокзале вещей, куртки и меховой шапки, Багдасарян уверенно узнал их и назвал имя владельца. Он не понял, что тем самым подтвердил связь с той самой сумкой, внутри которой находилась бомба. Это и стало отправной точкой для предъявления обвинения.
Третий участник: как КГБ вышел на Степана Затикяна
После задержания Степаняна и Багдасаряна следователи начали изучать их связи. Оба оказались уроженцами Еревана и давно были знакомы с местными националистическими активистами. Скрытая прослушка в квартире их родственников вывела оперативников на Степана Затикяна – человека, имя которого КГБ было уже известно. В 1967 году он был арестован за участие в подпольной организации «Национальное объединение армян», которая выступала за отделение Армении от СССР. Тогда Затикян сел на три года.
После освобождения он вёл себя сдержанно, но, как выяснилось, продолжал поддерживать контакты в тех же кругах. Следствию стало известно: в 1975 году Затикян официально отказался от советского гражданства и подал заявление на выезд из СССР. Он хотел эмигрировать по израильской визе, как это тогда делали многие армяне и евреи, пытавшиеся уехать на Запад. Однако власти ему отказали. Паспорт был изъят, и с тех пор, по воспоминаниям близких, Затикян стал более жёстким и замкнутым.
Этот факт позже рассматривался КГБ как возможный психологический поворотный момент: человек, которого не выпустили из страны, мог решиться на крайние меры. Следствие установило, что в январе 1977 года Затикян находился в Москве. Его связи со Степаняном и Багдасаряном были подтверждены. В начале ноября его арестовали в Ереване. С этого момента он стал главным фигурантом дела. Следователи были убеждены: именно он координировал серию взрывов и стоял за всей операцией.
Закрытый процесс и протест академика
Суд над тремя обвиняемыми – Затикяном, Степаняном и Багдасаряном – состоялся в январе 1979 года в Москве. Процесс проходил за закрытыми дверями: без публики, без прессы, без допуска родственников. Троицу обвинили в терроризме, массовой расправе и подрыве государственной безопасности. На суде они вины не признали. Несмотря на это, приговор оказался предельно жёстким – всех троих приговорили к смертной казни. Она состоялась уже через несколько дней. Освещать процесс в СМИ запретили, прошений о помиловании не публиковали, деталей следствия не раскрывали.
Эта поспешность и закрытость вызвали тревогу у диссидентов, которых вначале самих подозревали в организации теракта: некоторых вызывали на допросы и, по их словам, пытались склонить к признанию. Андрей Сахаров в своём письме в ЦК потребовал приостановить казнь и пересмотреть дело. Его насторожили сразу несколько факторов: отказ обвиняемых признать вину, закрытый характер суда и сведения об алиби одного из подсудимых. Он считал, что власти могли использовать трагедию как повод для репрессий против армянской интеллигенции и инакомыслящих.
Его письмо вызвало жесткую реакцию. На академика обрушились волна осуждения, поток писем с угрозами, среди которых были и прямые обещания расправы. А уже в следующем году, в январе 1980-го, Сахарова выслали из Москвы в Горький. Его лишили доступа к научной и общественной деятельности, ограничили контакты с внешним миром и поставили под фактический надзор.
Заинтересовала тема? Эти книги помогут углубиться:
- «Громкие дела. Преступления и наказания в СССР», Ева Меркачёва
- «Бандиты эпохи СССР. Хроники советского криминального мира», Фёдор Раззаков
- «КГБ и власть. Пятое управление: политическая контрразведка», Филипп Бобков
Читайте материалы в том же духе: