– Что значит, ты будешь жить с нами? – в сотый раз процедила Оксана Григорьевна, словно эта мысль была горькой пилюлей, которую она никак не могла проглотить.
– Мам, у меня сейчас непростая полоса, – в который раз терпеливо выдохнула Арина. – Все финансы уходят в ипотечный омут и кредитные дебри, квартира пока лишь призрак в стройке, съем мне попросту не по зубам… После развода стало совсем туго.
– Как ты вообще посмела развестись?! – вскипела мать, будто Арина совершила святотатство. – Мы вам на свадьбу две тысячи отвалили, а ты вот так, одним росчерком пера, разорвала семью! Эгоистка!
– Мам, он изменял мне направо и налево, просаживал деньги на этих проклятых ставках, – сдержанно напомнила Арина, стараясь не сорваться на крик.
– Наверняка сама виновата! От хорошей жены муж не станет искать утешения в играх и юбках. Нужно было зубами вцепиться в этот брак, а не обрушиваться на нас, как снег среди лета! Мы с Витей уже привыкли к тишине и покою, а теперь опять делить с тобой крышу над головой?
В душе Арины вскипела ярость. Сил слушать эти упреки больше не было.
– Мама, у меня здесь доля, если ты забыла. Имею полное право находиться в этой квартире. Так что да, я остаюсь. И точка.
Под аккомпанемент материнских причитаний Арина ступила в свою бывшую комнату. Теперь это было царство Оксаны Григорьевны, ее швейная мастерская, где вместо детских грез царили нитки, ткани и гул швейной машинки. Укол вины пронзил сердце Арины, когда она, словно вор, под скорбные вздохи матери выносила из комнаты атрибуты нового владения.
Беда не приходила одна: с работы вернулся Виктор, брат, чья встреча отнюдь не была теплой.
– Тут и без тебя тесно, жить негде! – безапелляционно заявил он, обрубая надежду.
– Всего на год, пока я не оправлюсь после развода. Разве семья не для того, чтобы поддерживать в трудную минуту? – робко возразила Арина, но ее аргумент повис в воздухе, казалось, даже для нее самой потеряв вес.
Виктор лишь презрительно скривился:
– Не тебе говорить о поддержке, ты предала своего мужа, как только запахло жареным.
– Я вытягивала этот брак из болота почти десять лет, хотя он с самого начала был обречен, как осенний лист на ледяной воде!
– Не допускала мысли, что корень проблемы в тебе? – с ледяным спокойствием поинтересовался Виктор.
– Не собираюсь сейчас это обсуждать, просто прими как факт: я остаюсь, – отрезала Арина.
– Мам, я не смог ее вышвырнуть, придется терпеть эту нахлебницу! – прогремел голос брата из кухни, словно удар грома.
«Я не эта, я твоя сестра, неужели ты забыл?» – слова застыли комом в горле, но она проглотила их, не желая разжигать и без того пылающий костер вражды.
В памяти всплыло, почему она так отчаянно бросилась в омут замужества с совершенно чужим человеком. Бежала, сломя голову, от матери и брата, которые с каждым днем все отчетливее давали понять: она – чужая скрипка в их идеально слаженном семейном оркестре.
На следующее утро мать, отводя взгляд в сторону, словно от прокаженной, процедила:
– Коммунальные платежи теперь полностью на тебе. Пока тебя не было, мы платили за все, хотя у тебя тут доля, конечно.
Ядовитую иронию Арина проигнорировала, покорно кивнув:
– Хорошо.
– Готовить будем раздельно, я не намерена содержать взрослую девицу.
– Разумеется.
– Посуду купи себе сама. И туалетную бумагу, и мыло, нечего к нашему добру примазываться!
Арина кивнула на каждое слово, хотя в ее нынешнем положении даже покупка скромных мелочей ощутимо била по карману. Бывший муж, словно предчувствуя крах, ловко спрятал общие накопления, оставив ей в наследство лишь кредит за разбитую им же машину. Арина подозревала, что этот разрыв зрел в нем давно, и он тщательно готовился к бегству, оставив ее барахтаться в пучине долгов.
"Ничего, прогулки до работы заменят фитнес," – горько усмехнулась она про себя.
До зарплаты тянулись долгие дни, и на все необходимое денег катастрофически не хватало. Вечером, доставая видавшую виды мамину кастрюльку, чтобы сварить хоть немного каши, Арина отлучилась буквально на пару минут. Когда же вернулась, кастрюлька стояла на остывшей плите, сияя непорочной чистотой, словно насмехаясь над ее отчаянным положением.
– Твою стряпню отправила в помойное ведро, – отрезала Оксана Григорьевна. – Договор помнишь? Готовь себе сама, мою посуду не тронь, от твоих экспериментов она словно лихорадкой исходит!
– Да всего-то пару раз, – попыталась смягчить удар Арина. – Но зачем же кашу-то? Мне бы на четыре дня хватило, а у меня и так в кошельке ветер свищет.
– Сама виновата, я тебя предупреждала! Пусть это будет тебе наукой.
Арина кое-как перебила голод бутербродами, на которых масло просвечивало, а колбаса казалась насмешкой. Выброшенной каши было до слез жаль.
Вскоре она заметила, как мать, словно шпион, оставляет загадочные пометки на рулоне туалетной бумаги. Стоило Арине выйти из ванной, как Оксана Григорьевна уже неслась проверять мыло, словно искала улики.
Не отставал и брат. Утром Арина обнаружила свои с любовью вымытые и начищенные ботильоны в дальнем углу. На лакированном носке алел предательский пыльный след, словно кто-то с остервенением втоптал в него грязь.
– Нечего тут раскидывать, места и так в обрез, а ты свои копыта на всю Ивановскую расставила! – пробурчал Виктор.
Вечером он намертво заперся в ванной, специально, как решила Арина, ведь чистоплотностью брат никогда не отличался. Когда она постучала, напомнив, что ей давно пора спать, в ответ прозвучало лишь раздраженное:
– Вот она, теснота малогабаритной жизни! Не нравится – дверь вон там.
В субботу Виктор триумфально водрузил на кухонный стол мешок картошки и увесистый кусок мяса, добытые на материнские кровные. Смерив Арину ледяным взглядом, процедил:
– Это не для тебя. Мамино и моё. Запомни: всё задокументировано. Исчезнет хоть грамм – заявление в полицию.
Арина и не помышляла о чужом пропитании, но подобное бесчувствие ранило до глубины души.
– Я ведь твоя сестра, кровь от крови! А ты словно с рецидивисткой какой-то разговариваешь, которую к вам под конвоем вселили! – с горечью выговорила она.
– Не надо было развод устраивать. Позорище одно, тридцатник бабе, а приползла к мамке, хвост поджала. Семью не сохранила, потомства не нажила, ни кола ни двора.
– Да ты и сам не женат, и детишек у тебя что-то не видать!
– Зато я в люди выбьюсь, – расправил плечи Виктор. – Бизнес свой подниму, деньги лопатой грести буду, а ты только и умеешь, что соки пить!
– Какие соки?! – Арина вспыхнула, словно от пощечины. – Я в пятнадцать пахала, как вол, в универе гнула спину, себя обеспечивала, пока мама тебя на всем готовом вынянчивала. И сейчас выкарабкаюсь, нужна лишь крыша над головой да глоток тишины. И, может быть, капля участия.
– Участия, значит денег? Не дождешься!
Арина лишь устало вздохнула. Ему не понять, что ей нужно не золото, а простое человеческое тепло, ободряющее "все наладится, ты справишься". За эти слова она бы душу продала. Но в глазах матери и брата она была не жертвой, а нашкодившим щенком, которого не грех и пнуть побольнее.
Два долгих месяца Арина барахталась, словно в ледяной воде. Экономила на всем, ходила пешком, питалась впроголодь, брала изнурительные смены. В минуты отчаяния, когда мир казался серым и безнадежным, мелькала предательская мысль – продать ипотеку. Но стоило лишь представить, что тогда навсегда останется в этом кошмарном доме, она стискивала зубы и с удвоенной силой бросалась в бой за свою жизнь.
Арине до смерти хотелось сбежать из этой клетки, где Оксана Григорьевна и Виктор с каждым днем превращались в настоящих палачей. В выходные мать выдергивала Арину из объятий сна в шесть утра, требуя генеральной уборки, словно каторжной работы. Брат, словно злой гений, нарочно устраивал потопы, щедро разливая воду, и демонстративно не гасил свет, стремясь разорить сестру непомерными счетами. На любое возмущение он цинично парировал:
– Договор есть договор, коммуналка на тебе. Не тянешь – на выход.
«Мечтает избавиться от меня, но не тут-то было», – с вызовом подумала Арина. Отчаяние зажгло в ней пламя упрямства и дерзкой наглости.
– Это моя вилка, – холодно процедила Арина, когда Оксана Григорьевна по рассеянности посягнула на ее территорию в сушилке.
– Из-за какой-то железки устраиваешь базар? – вспыхнула мать, задыхаясь от возмущения.
– Зубчики не вечные, приборы не казенные, у тебя своя посуда – ей и орудуй, – отрезала Арина, выхватывая вилку и с нарочитой небрежностью стряхивая нанизанную котлету в мусорное ведро.
На возмущенные вопли Оксаны Григорьевны Арина лишь пожала плечами, словно сбрасывая с себя назойливую муху:
– Уговор есть уговор, маман. Сама виновата. Пусть это будет тебе уроком.
Виктор, словно разъяренный медведь, выскочил на защиту матери:
– Да ты объедаешь родную мать, выкинула ее продукты! Плати теперь, и нечего тут!
– Кстати, об оплате, – Арина, словно хищница, выжидала этот момент, – ты мне тоже кое-что должен. Я оплачиваю коммуналку только за себя, тебя и маму, это же ясно как день. А твои дружки тут как у себя дома – ужинают, телефоны заряжают, в туалет ходят, руки моют… Нет уж, за этих дармоедов я платить не намерена. Вот, держи, листок с расчетами, сколько ты за них должен.
– Ты что, реально все до копейки посчитала? – Виктор был ошарашен, словно громом поражен.
– Конечно, – соврала Арина, чувствуя, как внутри ликует маленькая победительница. Цифры были написаны от балды, но кто об этом узнает? – Можешь сам пересчитать, если сомневаешься.
Она прекрасно знала, что арифметика для Виктора – темный лес, да и никаких реальных подсчетов ей на самом деле не нужно было. Эта бумажка была лишь оружием, призванным заставить брата замолчать и оставить ее в покое хотя бы на время. И оружие это, к ее радости, сработало. Виктор демонстративно отказался платить, надулся, словно мышь на крупу, и весь вечер игнорировал сестру, бурля внутри от бессильной злобы.
Со временем Арина научилась жить в ритме маминой экономии на туалетной бумаге и ее же маниакальной любви к запасам мыла. Привыкла и к братовым тирадам о бессовестных тетках, якобы отравляющих жизнь их престарелым родителям. Но однажды, устав от этой затхлой атмосферы, Арина не выдержала:
– Знаешь, Вить, есть кое-что куда более жалкое, чем эти самые тетки. Двадцатипятилетний лоб, сосущий материнскую грудь, – вот что вызывает тоску. Ни одна девчонка на тебя не взглянет, пока ты под маминой юбкой прячешься. Они видят в тебе не мужчину, а мамсика, вот и бегут от тебя, а не потому, что, как мама говорит, дуры.
– Я буду предпринимателем! У меня перспективы! – взвился Виктор, словно его ужалили.
– Нет у тебя никаких перспектив. Я выкарабкаюсь из этой дыры и уеду, а ты так и будешь до старости под маминым крылышком кудахтать.
Виктор прищурился, в его глазах мелькнула недоброжелательная искра:
– Смотри, сестрица, придержи язык за зубами. А то мало ли что…
– Да мне плевать, случится что или нет. Я и так уже на самом дне. Хуже не будет, – огрызнулась Арина
И , не подозревая, как сильно она ошибается.
В тот день небо словно бы застыло в безмятежной синеве, ничто не предвещало бури. Но с наступлением вечера грянул гром: начальник вызвал Арину и обрушил на нее новость об увольнении.
– Ты ценный сотрудник, я бы ни за что не расстался с тобой, но сокращения… Сама понимаешь, обстоятельства, – сухо добавил он, избегая взгляда.
Арина стояла, оглушенная. Слова начальника тонули в гуле собственных мыслей. Увольнение. Денег почти не осталось. Впереди – зыбкий туман неопределенности, а где-то там, в этой пугающей неизвестности, надвигаются сроки платежей по ипотеке и кредиту. В который раз в душе вспыхнула горечь сожаления о необдуманном браке, о бегстве от навязчивой родни, о слепом доверии к мужу и даже о страстном желании обрести свой угол.
Она отмахнулась от терзающих воспоминаний. «Что сделано, то сделано. Череда ошибок привела меня сюда, в эту пропасть. Нет смысла бесконечно копаться в прошлом. Надо выбираться. Но как?»
Недели поисков работы обернулись мучительным ожиданием и растущим отчаянием, сбережения таяли, словно весенний снег. И вот, когда подошел срок очередной выплаты, она решилась на шаг, который долго откладывала, отчаянно надеясь избежать.
– Дать тебе денег? Ты с ума сошла?! – с напускным весельем воскликнул Виктор, когда сестра обратилась к нему и матери с просьбой о помощи.
— Одолжи мне немного на еду, — сдавленно проговорила Арина, и в голосе ее слышалась мольба, тщательно скрываемая за показным спокойствием. — Я все верну, как только устроюсь на работу.
Виктор медленно обвел сестру взглядом, словно оценивая товар на распродаже. В этом взгляде сквозило нескрываемое злорадство, наслаждение ее беспомощностью. Секунды тянулись мучительно долго. Наконец, с притворной печалью в голосе, он произнес:
— Нет, помогать не будем. Сама в это влезла — сама и выпутывайся.
— Ты забыл? — Арина попыталась сохранить оста
–тки достоинства. — Когда ты был подростком, я постоянно давала тебе деньги на развлечения. Даже гитару купила. Потом помогла с машиной, маме на ремонт…
— Это была твоя святая обязанность, ты же старшая дочь. А мы приютили тебя в нашем доме. Так что никто тебе ничем не обязан. Нет, сестренка, я тебе и пальцем не пошевелю, даже если ты будешь тонуть.
За спиной Виктора, словно тень, согласно кивала мать, всем своим видом выражая негодование от самой мысли, что Арина осмелилась просить о помощи.
Глядя на их торжествующие, злорадные лица, Арина почувствовала, как внутри нее обрывается какая-то тонкая нить. До этого момента, пусть и бессознательно, она надеялась пробудить в матери и брате хоть искру любви и сочувствия. Но сейчас, словно удар молнии, до нее дошло: «Они никогда не придут на помощь. Ни словом, ни делом. Я для них — чужая».
— Я вас поняла, — тихо ответила Арина, и в голосе ее не осталось ничего, кроме ледяного отчуждения.
Несколько дней Арина жила в лихорадочном поиске средств, чтобы расплатиться с кредитами. Обошла всех знакомых, униженно просила помощи, даже решилась позвонить бывшему мужу, но в ответ услышала лишь ядовитый смех.
Разбитая и опустошенная, она бесцельно брела по парку, не находя в себе сил вернуться домой. Там ее ждали лишь колючие взгляды матери и брата, да ледяное предупреждение Оксаны Григорьевны:
– Не сможешь платить коммуналку – выставлю за дверь. На моей шее сидеть не позволю.
Вдруг взгляд Арины упал на яркий рекламный плакат, кричащий: «Начни жизнь сначала!».
«А может, и правда начать все с чистого листа?» – промелькнула мысль. – «Уехать куда-нибудь подальше, туда, где хорошо платят. Заработать на собственное жилье, вырваться из этого болота… Но где взять деньги на первое время? Как же не хочется продавать новую квартиру…»
И тут ее словно озарило. Мысль была настолько простой и очевидной, что Арина невольно вскрикнула от досады: как же она раньше об этом не подумала?
Вечером, когда сумрак сгустился за окнами, Арина созвала мать и брата на кухню. В предчувствии недоброго они замерли, настороженные, но едва забрезжила надежда, когда она произнесла:
– Я решила ехать на север, на вахту. Все улажено, через неделю отправляюсь.
– Какая радость, – начала было Оксана Григорьевна
Д, но Арина оборвала ее, словно лезвием.
– Я не закончила. Мне по-прежнему нужны деньги, срочно. И я больше не осмелюсь просить в долг, понимаю, это верх наглости. Я пойду другим путем, продам свою долю в квартире.
– Этого не будет, мы против! – вскричала мать, словно ее ужалили.
– Разумеется, вы – первые претенденты на мою долю. Выплатите мне нужную сумму, и живите себе спокойно. А если нет… не обессудьте, подселю к вам жильцов.
– Ты не можешь так поступить, это бесчеловечно! – выпалил Виктор. – Ты же сама говорила, семья – это поддержка.
– И эти деньги меня поддержат куда лучше, чем твоя непротянутая рука, брат, – отрезала Арина.
Вскоре, как и было предначертано, Арина отбыла на север, увозя с собой звонкую монету, вырученную за долю в ненавистной квартире. Оксана Григорьевна и Виктор, в ужасе предвкушая соседство с чужаком, спешно, с надрывными стонами о разорении, собрали требуемую сумму, кляня Арину за кровопийство и предрекая себе год аскезы на хлебе и воде. Прощаясь, они разразились гневным посланием, живописуя глубину её предательства и ставя жирную точку ледяным приговором: «На порог больше не пустим!»
«Да и не надо, – подумала Арина, с горечью, отдающей сталью. – Я хочу вдохнуть жизнь полной грудью, искупить былые промахи. И первым делом отсеку гнилые корни, что держат меня в этой ядовитой почве. Ведь семья – это не просто запись в паспорте. Моя настоящая семья ещё впереди. Там, где царят поддержка и тепло, где нет места фаворитам и лицемерию. Я верю, что это возможно».