Здание консультации было серым, как всё в тот год. Панельные стены, облупившаяся краска, железная дверь, обмотанная куском проволоки вместо ручки. Табличка над входом покосилась, и буквы «ЖЕНСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ» напоминали осколки чего-то большого, но рухнувшего. Как сама страна.
Всё вокруг выглядело так, будто и не строилось, а собиралось наспех, в торопливом отчаянии, как лоскутное одеяло из уставшей эпохи.
Лена пришла рано — почти на рассвете. Возле дверей уже стояли две женщины. Одна курила, вторая ела бутерброд с салом. Обе молчали.
У всех на лицах было одно и то же: усталость, тусклая кожа, блеклые глаза. Как будто никто из них не спал не одну ночь. Или не спал целую жизнь.
Воздух был тяжёлый, вязкий от ожидания и того ощущения, когда время медленно идёт, но не приносит ни облегчения, ни новостей.
На улице было холодно. Снег лежал чёрными пятнами у поребриков, а из труб валил дым, вязкий и тяжёлый.
Лена стояла и думала: а есть ли вообще смысл вставать по утрам? Ведь всё равно — одно и то же. Очереди, холод, недовольство. И только в животе что-то шевелилось — напоминало: ты не одна.
Это ощущение новой жизни — единственное, что давало ей хоть какую-то опору. Как будто крошечное сердечко внутри било её вместо её собственной воли к жизни.
Внутри пахло хлоркой и чем-то кислым. Очередь сидела на лавках вдоль стены, как в вокзале. Кто-то спал, кто-то листал ветхий журнал «Работница». Кто-то просто смотрел в пол, будто пытаясь прожить это утро как можно тише.
Лена села в конец. Протянула руки, посмотрела на ногти. Облупленный лак, трещинки. Подумала: надо бы снять. И сразу — зачем? Ради кого? Рядом сидела женщина с платком, натянутым на подбородок. Её пальцы были красными от мороза, но она вязала носочек.
Медленно, по кругу. Лена смотрела на спицы и вдруг почувствовала зависть. Хоть кто-то знал, что делает. Хоть у кого-то был ритм. Цель. Маленькая — но своя.
Когда её позвали, она зашла в кабинет. Доктор — женщина лет пятидесяти — не подняла глаз. Заполняла карточку. Голос — уставший, но чёткий:
— Фамилия? Имя? Срок?
Лена села на край кушетки.
— Двенадцать недель, — сказала. — По последним.
Врач кивнула, взяла рулетку. Холодная лента легла на живот.
— Беременность вторая?
— Первая.
— Аборты были?
Лена помедлила.
— Нет.
Врач кивнула. Помолчала.
— Витамины пьёшь?
Лена снова — пауза.
— Нет денег.
— Ну, будет мальчик — не рассыпется. Мы и без витаминов рожали, — буркнула та. — Будет крепкий. Главное — нервы не трать. Муж не бьёт?
Лена удивилась. Первый раз кто-то спросил не про срок, не про анализы, а — так.
— Нет. Не бьёт.
— Кричит?
— Нет.
— Молчит?
Лена кивнула. Доктор подняла на неё глаза. Долго смотрела.
— Это хуже, — сказала. — Когда молчит. Удар — и всё понятно. А молчание — как ржавчина. Жрёт изнутри. Вы его не слышите, а он вас ест. Изо дня в день.
Она написала что-то в карточке. Медленно. Как будто раздумывала. Или сожалела.
— Следующий приём через месяц. Старайся есть. Печень, гречку, яблоки — если достанешь. Бульоны. Костные. Холодцы. Не тошнит?
— Уже нет, — ответила Лена. — Только спать всё время хочется.
Доктор усмехнулась.
— Знак. Надо беречься. Слушай себя. Никто за тебя это не сделает.
Когда Лена вышла, очередь уже растянулась до лестницы. Женщины смотрели мимо неё. Как будто она была пустым местом. Как будто все видели в ней не женщину, не будущую мать, а просто силуэт. Проекцию чего-то обычного.
Она вышла на улицу, вдохнула морозный воздух — и почувствовала, как закружилась голова.
Она оперлась на стену. Снег скрипел под ногами. Кто-то прошёл мимо, оставив запах дешёвого табака. Где-то хлопнула дверь. Всё вокруг было как в замедленном кино — тускло, холодно, без слов.
Лена опустилась на бетонную ступеньку у стены, зажала руки между коленями и сидела. Так — минут десять. Пока пальцы не онемели. Пока не перестала чувствовать себя живой. Её не было — в этом городе, в этой жизни, в этой роли. Только внутри — кто-то стучал. Слабенько, но настойчиво.
И вдруг ей захотелось позвонить маме. Услышать голос. Просто спросить: «Ты меня тоже боялась, когда я была в тебе?»
Но мамы уже не было. И телефона не было. И самого вопроса — нельзя было задать никому. Никто не ответит. Ни прошлое, ни настоящее. Всё молчит. Молчит, как стены в их доме.
По дороге домой она зашла в газетный киоск. На витрине — «Комсомолка», «АиФ», журнал «Крестьянка». Продавщица с сединой в чёлке спросила:
— Газету, дочка?
Лена покачала головой. Но взгляд задержался на одной — «Советская женщина». На обложке — молодая мать с ребёнком, оба улыбаются. Платье у женщины яркое, лицо — ясное. Как будто с другой планеты. Где никто не говорит: «Девочка — это не то». Где не приказывают, а спрашивают.
— Сколько?
— Семьдесят копеек.
Она достала смятые деньги и купила. Пока шла домой, не открывала. Только сжимала в руке, будто это было письмо из другого мира. Из того, где женщин не ломают ожиданиями. Где ребёнок — не чья-то месть. Где имя — не чужая память. Где ты — не инструмент. А просто человек.
На лестничной клетке пахло котлетами. Чьи-то дети шумели этажом выше. Один кричал «мама!» — с вызовом, с требованием, с жизнью. Лена остановилась. Послушала. Потом пошла дальше. Шаги её отдавались глухо — как будто даже стены не хотели слышать.
Дома Мария Ивановна встретила её у двери.
— Где была?
— В консультации.
— Что сказали?
— Всё нормально.
— Срок?
— Двенадцать недель.
Мария Ивановна кивнула.
— Значит, уже душа есть, — сказала. — Имя пора выбирать.
Лена прошла мимо, не ответив. Зашла в комнату, села на кровать. Развернула журнал. На последней странице — письмо. Женщина писала о том, как назвала сына в честь брата. А брат — погиб. И она каждый раз, когда зовёт ребёнка, видит в нём того, кого нет.
Лена закрыла журнал. Положила на подушку. Провела рукой по животу. Медленно. Как будто гладила кого-то настоящего.
— Ты будешь мой, — прошептала. — Только мой.