Утро этого дня родилось нежным и акварельным, словно художник, еще не решивший, какими красками расписать мир, лишь слегка коснулся холста неба розовым и золотым. Элина проснулась задолго до того, как первый луч солнца заглянул в ее окно. Она всегда просыпалась рано, но сегодня ее разбудило не солнце, а трепетное биение собственного сердца. Оно стучало так громко, будто маленькая птичка, запертая в грудной клетке, отчаянно рвалась на волю. Сегодня был особенный день. День рождения ее мамы, Златы.
Для Элины Злата была не просто мамой. Она была целой вселенной, альфой и омегой ее мира, женщиной, подарившей ей жизнь во второй раз. Элина знала свою историю наизусть, потому что Злата рассказывала ее часто, с театральным блеском в глазах и легкой дрожью в голосе. Рассказывала гостям, подругам, а иногда и просто самой Элине, когда они оставались вдвоем тихим вечером. История о маленькой брошенной девочке, которую она, Злата, нашла, обогрела и приняла в свое сердце как родную. Каждый раз, слушая этот рассказ, Элина чувствовала прилив такой горячей, всепоглощающей благодарности, что ей хотелось обнять весь мир. Она была избранной. Не рожденной, но выбранной. А это, как говорила Злата, гораздо ценнее.
Девушка на цыпочках проскользнула на кухню. Воздух здесь был еще сонным и прохладным. Она распахнула окно, впуская свежесть нового дня. Сегодня все должно быть идеально. Абсолютно все. Ее подарок, испеченный ночью, уже стоял на столе, укрытый белоснежным полотенцем. Это был ее фирменный медовый торт, рецепт которого она совершенствовала годами. Сложные коржи, пропитанные сиропом с нотками корицы, и нежнейший сметанный крем. Злата обожала его. Элина представляла, как вечером мама задует свечи, и ее лицо, всегда такое красивое и немного уставшее, озарится счастливой улыбкой. Ради этой улыбки Элина была готова на все.
Она начала готовить завтрак, двигаясь по кухне легко и бесшумно, как бабочка. Каждый ее жест был наполнен любовью. Вот она заваривает мамин любимый травяной чай, аромат которого тут же наполняет дом уютом. Вот расставляет на подносе тонкие фарфоровые чашки, фамильное серебро, маленькую вазочку с только что срезанной в саду розой. Все это было не просто набором предметов. Это был ритуал, ежедневное служение ее божеству – ее маме.
Когда все было готово, она услышала тихие шаги в коридоре. Это был Аркадий, муж Златы, человек, которого Элина называла папой. Он вошел на кухню, и его лицо, обычно такое доброе, было подернуто тенью какой-то застарелой печали. Он всегда выглядел так, словно нес на своих плечах невидимую ношу.
Он посмотрел на Элину, на ее сияющие глаза, на праздничный поднос, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на боль. Он подошел и молча погладил ее по волосам. Его прикосновение было теплым, но каким-то виноватым. Элина привыкла к этой его странной меланхолии и списывала ее на усталость и сложный характер Златы. Она улыбнулась ему своей самой светлой улыбкой, той, что могла бы растопить ледники.
– Все готово, папа. Пойду будить маму.
Она взяла поднос и полетела вверх по лестнице. Дверь в спальню родителей была приоткрыта. Злата еще спала, раскинув по подушке свои роскошные каштановые волосы. Даже во сне она была похожа на королеву, отдыхающую после утомительного бала. Элина замерла на пороге, любуясь ею. Какая же она красивая! И какая она у нее добрая, великодушная. Взять чужого ребенка, полюбить его, отдать ему всю себя без остатка... Не каждая женщина на это способна. Элина чувствовала себя вечной должницей, и этот долг был ей сладок.
Она тихо вошла в комнату и поставила поднос на прикроватный столик. Затем наклонилась и нежно поцеловала маму в щеку.
Злата открыла глаза. Ее взгляд был сначала сонным, но потом сфокусировался на дочери, и на ее губах расцвела та самая улыбка, ради которой Элина жила.
– Мой солнечный лучик, – прошептала Злата, ее голос был хрипловатым после сна. – Ты опять встала ни свет ни заря...
Она притянула дочь к себе, обняла крепко-крепко. От нее пахло дорогими духами и чем-то еще, неуловимо-материнским. Элина уткнулась носом в ее плечо, вдыхая этот родной аромат, и почувствовала себя самым счастливым человеком на свете. Весь мир сузился до размеров этой спальни, до этих объятий.
День закрутился в вихре праздничных хлопот. Телефон разрывался от звонков с поздравлениями. Элина принимала их, вежливо благодарила и снова погружалась в подготовку к вечернему торжеству. Нужно было украсить гостиную, накрыть на стол, приготовить десятки закусок. Злата лишь давала указания, сидя в кресле, как режиссер на съемочной площадке. Она не помогала, нет. Она говорила, что ее главная задача – быть красивой и отдохнувшей для гостей. Элина с радостью взяла всю работу на себя. Ей нравилось чувствовать себя нужной, незаменимой. Каждый накрытый стол, каждая расставленная тарелка были еще одной строчкой в ее бесконечном благодарственном письме к матери.
Аркадий тоже суетился, но как-то неловко. Он пытался помочь, но все валилось у него из рук. Он то ронял вилки, то чуть не разбил вазу. Злата смотрела на него с легким раздражением.
– Аркаша, иди лучше принеси лед из морозилки. И не мешайся под ногами, – бросила она, не отрываясь от журнала.
Он покорно кивнул и побрел на кухню. Элина поймала его взгляд – все та же тоска, все та же вина. Что же его так мучает? Может, он болен? Но нет, врачи говорили, что он здоров. Может, проблемы на работе? Но и там все было гладко. Эта загадка не давала Элине покоя, но она гнала от себя дурные мысли. Сегодня не время для тревог.
Ближе к вечеру дом наполнился гостями. Друзья семьи, дальние родственники, коллеги Златы по работе. Гостиная превратилась в гудящий улей. Все поздравляли именинницу, дарили подарки, восхищались ее красотой и молодостью. Злата парила среди гостей, словно диковинный цветок, купаясь во всеобщем внимании. Она была в своем любимом изумрудном платье, которое подчеркивало цвет ее глаз. На шее сияло ожерелье – подарок Аркадия. Она смеялась, шутила, принимала комплименты с царственным достоинством.
Элина, как тень, скользила между столами, подливая напитки, меняя блюда. Многие гости знали ее с детства.
– Элиночка, какая ты умница, – говорила ей одна из маминых подруг. – Злате так с тобой повезло. Настоящий подарок судьбы.
– Не каждой родной дочери так о матери заботятся, – вторила ей другая. – Золото, а не девочка.
Элина смущенно улыбалась. Эти слова были бальзамом для ее души. Она старалась. Она так хотела, чтобы мама ею гордилась. И, кажется, у нее получалось.
В разгар вечера, когда гости уже достаточно расслабились от вина и вкусной еды, в дверях появилась еще одна гостья. Вероника, родная сестра Златы. Ее никто не ждал. Сестры были в ссоре уже много лет, и Вероника никогда не переступала порог этого дома.
При ее появлении веселый гул в гостиной стих. Все взгляды устремились на нее. Вероника была старше Златы, но выглядела строже и проще. В ее лице не было той холеной красоты, но была порода и какая-то внутренняя сила. Она была одета в простое темное платье, и в руках у нее не было ни цветов, ни подарка.
Злата замерла с бокалом в руке. Ее лицо превратилось в холодную маску.
– Что ты здесь делаешь? – ее голос прозвучал как удар хлыста.
– Пришла поздравить сестру, – спокойно ответила Вероника. Ее глаза обвели комнату и остановились на Элине. Во взгляде тети было столько сострадания, что у Элины екнуло сердце. – И рассказать правду.
Аркадий, стоявший рядом со Златой, побледнел как полотно. Он сделал шаг вперед, словно хотел что-то сказать, но Злата остановила его властным жестом.
– Какую еще правду? – усмехнулась она, пытаясь сохранить лицо перед гостями. – Ты пришла испортить мне праздник? Уходи.
Но Вероника не двинулась с места. Она смотрела прямо на Злату, и ее взгляд был твердым, как сталь.
– Я больше не могу молчать, Злата. Я не могу смотреть, как ты двадцать лет играешь в этот отвратительный спектакль. Как ты мучаешь собственного ребенка этой ложью.
Гости замерли, превратившись в слух. Элина почувствовала, как ледяной холод пополз по ее спине. О каком спектакле говорит тетя? Какая ложь? Она посмотрела на маму, ища поддержки, но увидела в ее глазах панику. Настоящую, животную панику.
– Что ты несешь? – взвизгнула Злата. – Все знают, что я удочерила Элину! Я спасла ее! Я подарила ей семью!
И тут она сделала то, что делала всегда, когда хотела вызвать сочувствие. Она повернулась к Элине, и ее лицо исказила трагическая гримаса.
– Девочка моя, не слушай ее! Она просто завидует нашему счастью!
Злата шагнула к Элине, чтобы обнять ее, использовать как живой щит. Но Вероника преградила ей дорогу.
– Твоему счастью? – горько усмехнулась она. – Счастью, построенному на обмане? Гости, вы все восхищаетесь благородством моей сестры? Вы превозносите ее до небес за то, что она взяла ребенка из приюта? Так знайте же. Никакого приюта не было.
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. Элина чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она вцепилась в спинку стула, чтобы не упасть.
– Элина, – голос Вероники стал мягче, обращаясь к племяннице. – Девочка моя, прости, что я делаю это так. Но по-другому нельзя. Твоя мама... Злата... никогда не удочеряла тебя.
Воздух в комнате закончился. Элина открывала рот, но не могла вдохнуть. Она смотрела на тетю, потом на маму, на бледного, как смерть, отца. Ее мозг отказывался понимать смысл произнесенных слов.
– Она родила тебя, – продолжала Вероника, и каждое ее слово было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба прошлой жизни Элины. – Родила сама. Втайне от всех, в маленьком городке, куда уехала якобы лечиться. Ей было стыдно. Стыдно признаться родителям, друзьям, что она забеременела без мужа. Она была слишком гордой, слишком тщеславной. И она придумала этот гениальный, чудовищный план.
Злата стояла, обхватив себя руками, и качалась из стороны в сторону, словно от удара. Ее королевская поза исчезла, осталась лишь маленькая, напуганная женщина.
– Она вернулась с тобой, с младенцем, и объявила всем, что совершила подвиг – удочерила сироту. Это было так удобно! Все жалели ее, восхищались ею. Она получила и ребенка, и ореол святой. А потом появился Аркадий. Он полюбил ее, полюбил тебя, и согласился подыграть ей, сохранить ее тайну. Он знал все с самого начала.
Элина перевела взгляд на отца. Он не смотрел на нее. Он смотрел в пол, и по его щеке медленно катилась слеза. Одна-единственная слеза, в которой была вся боль и все раскаяние двадцати лет молчания. И в этот момент Элина все поняла. Его вечная печаль, его виноватые взгляды... Он просто не мог вынести груза этой лжи.
– А ты, – Вероника снова посмотрела на Элину, и в ее глазах стояли слезы. – Ты росла с мыслью, что ты чужая. Что ты обязана ей всем. Она вырастила из тебя идеальную, покорную дочь, вечную должницу. Она питалась твоей благодарностью, твоей любовью, как вампир. Она украла у тебя право знать, кто ты есть. Она украла у тебя право быть просто дочерью, а не вечным проектом ее тщеславия.
Слова Вероники эхом отдавались в звенящей тишине. Гости, еще минуту назад пившие за здоровье Златы, теперь смотрели на нее с недоумением, переходящим в осуждение. Вся ее жизнь, вся ее репутация, построенная на этом красивом мифе, рушилась на их глазах, как карточный домик.
Элина смотрела на женщину, которую всю жизнь называла мамой. И впервые она видела ее по-настоящему. Не божество, не спасительницу, а просто женщину. Испуганную, слабую, эгоистичную. И самое страшное было не в том, что она ей не родная, а как раз наоборот. Самый близкий, самый родной человек на свете, ее плоть и кровь, обрек ее на два десятилетия обмана. Зачем? Ради чего? Ради восхищенных взглядов посторонних людей? Ради красивой истории?
Боль, острая, как раскаленный нож, пронзила ее сердце. Но это была не та боль, которую она ожидала. Это была не боль сироты, узнавшей, что у нее есть мать. Это была боль дочери, осознавшей, что ее мать никогда по-настоящему ее не любила. Любила не ее, Элину, а свою роль, свою легенду, в которой Элина была лишь реквизитом.
Признание, которое должно было исцелить, ранило гораздо глубже, чем сама ложь. Потому что ложь можно было простить. Но причину этой лжи – холодный, эгоистичный расчет – простить было невозможно.
Злата попыталась что-то сказать. Она открыла рот, но из него вырвался лишь жалкий, дребезжащий звук. Она протянула к Элине руки, но девушка отшатнулась, как от огня. Вся ее безграничная, собачья преданность, вся ее благодарность испарились в один миг, оставив после себя лишь выжженную пустыню.
Она молча развернулась. Не глядя ни на кого – ни на раздавленную мать, ни на плачущего отца, ни на сочувствующую тетю. Она прошла сквозь толпу застывших гостей, которые расступались перед ней, как воды Красного моря перед Моисеем. Она открыла входную дверь и шагнула из этого дома, из этого театра абсурда, в прохладную ночную тишину.
Она шла по темной улице, не разбирая дороги. Слезы не текли. Внутри была только гулкая, звенящая пустота. День, который начинался как самый счастливый в ее жизни, закончился ее вторым рождением. И вторым сиротством. Только на этот раз оно было гораздо страшнее, потому что теперь она была сиротой при живой матери.