Прибежала ко мне Лида в тот вечер, когда уже солнце за верхушки сосен садилось, а воздух налился густым запахом цветущей липы и вечерней прохлады. Влетела в медпункт, как птаха встревоженная, и замерла у порога. Сама молоденькая, тоненькая, как тростиночка, коса русая до пояса, а в глазах - страх такой, будто за ней волк гнался.
- Семёновна, родненькая, дайте чего-нибудь… для сердца, - шепчет, а у самой губы дрожат.
- Что стряслось, деточка? - спрашиваю я, отставляя в сторону баночки с травами. - Андрей твой где? С ним беда?
- Нет-нет, с Андреем все ладно, слава Богу. Его в район на три дня отправили, по работе. А ко мне… мама его едет. Нина Васильевна. С ночевкой. На все три дня.
И смотрит на меня так, будто не свекровь к ней едет, а ревизор из самой Москвы с проверкой. Я вздохнула, налила ей в граненый стаканчик воды, капнула валерьянки.
- Ну, едет и едет. Что ж тут страшного? Мать она, сына проведать хочет, невестку поглядеть.
- Семёновна, да вы же ее знаете! - Лидочкины глаза наполнились слезами. - Она же меня со свету сживет! У нее все не так: и полы не так мыты, и щи не так наваристы, и рубахи Андрея не так глажены. Она как глянет своими глазами-буравчиками, у меня сердце в пятки уходит. А тут - три дня! Вдвоем в одной избе… Я не выдержу.
Понимаю я Лидочку, ох, как понимаю. Нина Васильевна - женщина кремень. Вдова, сына одна поднимала, всю жизнь в колхозе от зари до зари. Спина прямая, как жердь, взгляд строгий, слова - что камни бросает. И сына своего, Андрея, любит до безумия, до какой-то отчаянной, ревнивой любви.
После того как сын женился, она к сестре в райцентр перебралась, чтоб молодым не мешать. А душа-то всё равно здесь, в родной избе, у сына… Вот и едет с проверкой, как на свою территорию. А Лидочка - девочка городская, хоть и переехала в Заречье по любви к Андрею, но еще не обвыклась. Нежная она, тихая, как фиалка лесная. Куда ей против такой скалы?
Посидела она у меня, поплакала тихонько, пока ходики на стене не протикали свой размеренный час. Я ей чай с мятой заварила, поговорила ласково. Вроде отпустило ее немного. Ушла она домой, а у меня на душе неспокойно. Вот ведь как бывает, дорогие мои: живут люди, любят друг друга, а между ними - невидимая стена из страхов да недомолвок.
На следующий день иду мимо их дома - калитка настежь, а во дворе тишина мертвая. Не лает даже Жук, пес их добродушный. Заглянула, а там картина… Нина Васильевна сидит на крылечке, прямая, строгая, в темном платке, и смотрит, как Лида грядки с морковкой полет. А Лидочка тяпает землю так, будто не сорняки вырывает, а обиду свою из души корчует. Спина напряженная, на лбу бисеринки пота. Молчат обе. Тишина такая густая, что хоть ножом режь. Поздоровалась я, спросила про здоровье. Нина Васильевна только головой кивнула, а Лида и не обернулась. Поняла я - идет война. Тихая, безмолвная, но от того еще более страшная.
А к вечеру опять Лида у моего порога. Еще бледнее, чем вчера.
- Все, Семёновна. Уеду я. Прямо сейчас уеду к маме в город.
- Батюшки! Что случилось-то, дочка?
- Она… она весь день молчала. А потом зашла в избу, провела пальцем по подоконнику, вздохнула и говорит: «Пыльно у тебя, девка. Не хозяйка». А потом щей моих попробовала и ложку в сторону отодвинула: «Пустые. Вода одна». И хлеб ей не такой, и занавески криво висят… Я старалась, Семёновна! Я с пяти утра на ногах, все вымыла, вычистила, пирог испекла… А ей все не так.
Смотрю я на нее, а у самой сердце кровью обливается. Молодая, глупая еще. Не понимает, что слова эти - не со зла, а от боли душевной.
- А ты сядь, - говорю, - отдохни. И слушай меня, старуху. Ты пирог-то ей какой пекла? С капустой, поди?
- С капустой, - всхлипывает Лида. - Андрей такой любит.
- Эх, деточка… А ты разве не знаешь, что Андрей твой в детстве только один пирог признавал? С грушей. Его мать, Нина, по осени эти груши собирала, сушила, а зимой пекла. Он у нее за обе щеки уплетал. Не со зла она, понимаешь? Она боится. Боится, что стала не нужна сыну, что ты теперь для него - главная. Что ее пироги забыты.
Лида подняла на меня заплаканные глаза, в которых мелькнуло удивление. Она молчала долго, комкая в руках краешек своего передника.
- А где ж я ей возьму сейчас грушу? - тихо спросила она.
- А у меня есть, - улыбнулась я. - Я по осени всегда для себя сушу.
Отсыпала я ей в узелок сушеной груши, пахнущую солнцем и летом, дала рецепт старинный, что еще от моей бабушки остался, и отправила домой. Сказала только на прощание: «Ты не бойся ее, дочка. Ты в ней не свекровь увидь, а просто женщину. Уставшую, одинокую, которая боится потерять самое дорогое, что у нее есть».
Что там у них ночью было, я не знаю. Но утром, когда я снова шла мимо их дома, я замерла от удивления. Из трубы вился сизый дымок, а на крыльце, рядышком, сидели обе - и Лида, и Нина Васильевна. И не молчали. Нина Васильевна что-то негромко рассказывала, а Лида, подперев щеку рукой, слушала, и на лице у нее была нежная, тихая улыбка. А в воздухе плыл такой умопомрачительный аромат печеного теста, корицы и сладкой груши, что душа сама собой радовалась.
Я не стала им мешать, прошла мимо. А после обеда ко мне в медпункт постучали. На пороге стояла Нина Васильевна. В руках - тарелка, накрытая белоснежным вышитым рушником.
- Вот, Семёновна, - голос у нее был уже не такой резкий, потеплевший. - Отведай. Лидочка моя пекла. С грушей. Вкусный получился… Почти как у меня.
Она поставила тарелку на стол, а я увидела, что глаза у нее на мокром месте. И не строгие они вовсе, а усталые, полные какой-то затаенной нежности.
- Хорошая она у тебя девочка, Васильевна, - сказала я тихо. - Береги ее.
- Знаю, - коротко ответила она и вдруг добавила, глядя куда-то в сторону окна, за которым зеленели старые березы. - Я ведь когда в первый раз к ним пришла после свадьбы, смотрю - а она Андрею моему рубаху гладит. И так ласково по вороту рукой проводит, будто не вещь, а его самого гладит. У меня тогда сердце и оборвалось. Поняла, что все, не моя теперь кровиночка. Отдала… Вот и ходила, как волчица, все изъяны искала. Думала, если найду, то вроде как докажу себе, что я лучше, что я нужнее… Дура старая.
Она помолчала, смахнула с щеки непрошеную слезу.
- А вчера она мне этот пирог принесла. Говорит: «Это вам, мама». И смотрит так… как Андрей в детстве смотрел, когда прощения просил. И я поняла все. Не отняла она у меня сына. Она мне еще и дочку подарила.
Когда через два дня Андрей вернулся, он свою избу не узнал. Его встречали две женщины, и обе улыбались. В доме пахло пирогами и миром. На столе стоял букет полевых цветов, а его мать учила его жену вязать теплые носки. Он смотрел на них, ничего не понимая, а они только переглядывались и посмеивались.
Вот ведь как оно в жизни бывает, дорогие мои. Иногда, чтобы растопить лед многолетних обид и страхов, нужен всего лишь аромат пирога из детства, вовремя сказанное теплое слово да горстка сушеной груши. А ведь сколько таких историй, где за показной строгостью прячется отчаянный страх одиночества?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.