Все началось с домика у оврага. Домик был старенький, с покосившейся калиткой. Жила в нем бабка Авдотья, тихая, нелюдимая. Жила себе и жила, а потом тихо и ушла, словно свечка догорела. Родни у нее не нашлось, и дом выставили на продажу. Мы-то думали, кто ж его купит, развалюху эту? Проще новый построить.
А в начале мая, когда яблони только-только подернулись розовой дымкой, подкатила к этому домику машина городская, блестящая. И вышла из нее женщина. Невысокая, тоненькая, как тростиночка. Волосы светлые в узел на затылке собраны, а глаза - огромные, испуганные, как у птенца, что из гнезда выпал. В руках сумочка крохотная, а на ногах туфельки, в которых только по паркету ходить. Глянула я на нее и сердце сжалось - пропадет ведь в деревне, съест ее наш быт с потрохами.
Пришла она ко мне в медпункт через пару дней. Руку, говорит, о гвоздь ржавый поцарапала. Смотрю на ее руки - белые, тонкие, пальчики как у пианистки. Ни одной мозоли, ни одной царапинки от земли. И вот на этой-то белой коже - алый росчерк. Обработала я ей ранку, зеленкой помазала, пластырем заклеила.
- Как же вас звать-то, милая? - спрашиваю.
- Марина, - отвечает тихо. - Марина Викторовна. Я дом бабки Авдотьи купила.
- Да что вы, - ахнула я. - На свою голову, стало быть... Он же дышит на ладан.
А она плечами пожала, и такая тоска в ее глазах мелькнула, что я осеклась.
- Мне, - говорит, - тишины хотелось, Валентина Семёновна. Чтобы только птицы пели да ветер в деревьях шумел. В городе я... устала очень.
И я поняла. Не от хорошей жизни люди из города в такую глушь бегут. Это душа у человека так выгорела, что ей уже не огни рекламные нужны, а тихий шелест деревьев за окном. Посидели мы с ней. Я ей чаю налила с чабрецом, а она сидела, грея свои тонкие пальцы о граненый стакан, и смотрела в окно, где старая липа качала своими ветвями.
И вот тут-то и началась ее главная «покупка на свою голову». А звали эту «покупку» дед Прохор. Жил он через забор от домика Авдотьи. Брат он ей какой-то троюродный, что ли, приходился. Мужик сухой, жилистый, как корень старого дуба. Взгляд колючий, из-под седых бровей так и сверлит. И молчун страшный. За все годы я от него и десяти слов не слышала. Давление приду измерить - молчит. Справку какую надо - молчит. Только головой кивнет, и всё.
И вот этот Прохор почему-то решил, что раз Авдотьи не стало, то и огород ее, и яблоня старая, что на самой меже росла, - теперь его по праву. Он еще при Авдотье через ее участок к речке напрямик хаживал, а та не спорила. А тут - городская. Пигалица. Что она ему сделает?
И повадился он ходить. Утром выйдет Марина на крыльцо с чашкой кофе, а там дед Прохор с удочками, почти по ее грядкам с морковкой чешет. Она ему слово - он ноль внимания. Будто она - пустое место. Она калитку на засов, так он через плетень перелезет. Плетень у нее хлипкий был, так он его в трех местах проломил.
Прибежит ко мне Марина, глаза на мокром месте.
- Валентина Семёновна, что мне делать? Он же как танк прет! Я ему и по-хорошему, и по-плохому. Он смотрит на меня, как на букашку, и молча идет дальше. Я полицию вызову!
- Ох, деточка, - вздыхаю я. - Какая полиция? Участковый наш раз в месяц приезжает, бумажки подписать. Тут по-другому надо. Сердцем надо.
А как тут сердцем, когда война в самом разгаре? Он ей тропинку вытоптал посреди пионов, что она с такой любовью из города привезла. Она ему, в сердцах, тропинку эту перекопала и бархатцев насажала. На следующее утро глядь - все ее бархатцы выдернуты и аккуратной кучкой на крыльце сложены.
И так до самой осени. Вся деревня за ними наблюдала, как за сериалом. Кульминация наступила в сентябре, когда яблоки на той самой старой яблоне созрели. Яблоки были - чудо. Белый налив, сладкие, сочные, на солнце прозрачные. И вот, значит, полез дед Прохор с ведром на половину яблони, что на его сторону ветки свесила. А Марина выскочила.
- Это моя яблоня! - кричит. - В моих документах на участок значится!
Прохор молча глянул на нее сверху вниз, сплюнул и продолжил рвать.
У Марины от обиды аж руки затряслись. Схватила она палку и давай по стволу колотить. Не сильно, так, для острастки. Прохор с ветки как глянет на нее! Глаза полыхнули синим огнем. Я думала - убьет. А он молча слез, ведро с яблоками на землю поставил, повернулся и ушел в дом. И дверью так хлопнул, что у меня в медпункте стекла зазвенели.
И наступила тишина. Страшная такая тишина, знаете, как перед грозой. Прохор перестал ходить через ее огород. Вообще из дома выходить перестал. Марина сначала обрадовалась, а потом и ей не по себе стало. День его не видать, два... На третий она не выдержала, прибежала ко мне.
- Семёновна, я боюсь! Вдруг с ним что? Может, помер он там, а я виновата буду?
- Ну, пойдем, посмотрим, - говорю.
Подходим к его дому. Дверь заперта, в окнах темно. Стучим - тишина. Только пес его, старый Филя, у калитки лежит, нос в лапы спрятал и скулит тихонько. Сердце у меня в пятки ушло.
- Прохор! - кричу. - Открой! Это Семёновна, фельдшер!
Тихо.
- Ломать надо, - говорит Марина решительно. - Я за мужиками сбегаю.
Но тут слышим - за дверью шарканье и кашель. Глухой такой, надсадный. Замок щелкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге показался Прохор. Ох, милые мои, что это был за вид! Бледный, как полотно, на ногах еле стоит, щеки ввалились, а глаза горят лихорадочным огнем.
- Чего надо? - хрипит.
- Давление померить, - говорю строго и прохожу в дом, Марину за собой тащу.
А в доме - холод собачий, печка не топлена. На столе краюха хлеба засохшая и кружка с водой. Я к нему с тонометром, а он отмахивается.
- Уйди, - говорит. - Не надо мне ничего.
Но я его не слушала. Усадила на табуретку, рукав засучила. Батюшки! Давление под двести, а температура под сорок. Воспаление легких, да запущенное. Он, видать, уже несколько дней так маялся, гордый, за помощью не шел.
- Так, - говорю, - Марина, держи список, бегом ко мне в медпункт за уколами. А ты, - это я уже Прохору, - ложись. И без разговоров.
Марина улетела, как на крыльях. А я Прохора в постель уложила, растерла его, одеялом укрыла. Он лежит, молчит, только смотрит в потолок. А я вижу, как по небритой щеке слеза скатилась. Одна, скупая, мужская.
Вернулась Марина. В одной руке - лекарства, в другой - пакет.
- Я бульон куриный сварю, горячий, - шепчет.
Поставила на стол, и по избе поплыл такой теплый, домашний дух, что, кажется, и стены старые вздохнули с облегчением.
И вот с этого бульона все и началось. Марина ухаживала за ним, как за родным. Три раза в день уколы делала, хотя у самой руки от страха тряслись. Поила его отварами из моих трав. Супы варила, каши. Печку топила. Филю его кормила. А Прохор лежал и молчал. Только смотрел на нее своими выцветшими глазами.
Как-то захожу их проведать. Сидит Марина у его кровати на табуреточке и читает ему вслух. Книжку какую-то старую, зачитанную. А он лежит, глаза прикрыл и слушает. И лицо у него такое умиротворенное, какого я у него отродясь не видела.
Через две недели Прохор поднялся. Худой, слабый, но уже без лихорадки. Вышел на крыльцо, сел на завалинку. Солнышко осеннее, ласковое, греет. Вышла и Марина. Встала рядом. Помолчали.
А потом он поднял на нее глаза и сказал. Тихо, так просто как выдохнул:
- Спасибо тебе, дочка.
И она заплакала. Не от обиды, а от какого-то тихого, светлого счастья.
С тех пор их будто подменили. Нет, они не стали болтать без умолку. Но теперь в их молчании была не вражда, а понимание. Он ей плетень починил. Она ему пироги с яблоками носила, с той самой яблони. Вечерами сидели на крыльце, каждый на своем, и пили чай. И им не нужно было слов.
А однажды я увидела, как он учил ее косу точить. Стоял за ее спиной, обхватив своими сухими, темными руками ее тонкие белые пальцы, и показывал, как правильно вести бруском по лезвию. И было в этой картине столько нежности, столько тихого, обретенного родства, что у меня у самой глаза стали на мокром месте.
Вот и выходит, что купила Марина не дом на свою голову, а соседа. Ворчливого, упрямого, но с душой, которая просто зачерствела от одиночества. А растопить ее смог простой куриный бульон да теплое слово.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.