Я смотрю на Машу. Она сидит напротив меня в кафе. Тот самый уголок у окна, где мы всегда встречались после работы. Только теперь у неё нет работы. И нет дома.
– Мама сказала:
«Ты уже взрослая, сама найдёшь где жить», и выгнала меня ради нового мужа Егора – говорит она, и я вижу, как дрожат её руки.
Маше двадцать шесть. Работает менеджером в строительной компании.
Вчера пришла домой и увидела свои вещи в коридоре. Аккуратно сложенные в картонные коробки.
– Егор стоял рядом и улыбался – продолжает она. – Такой довольный. А мама... мама даже не посмотрела мне в глаза.
Я молчу. Что тут скажешь?
Маша берёт чашку с кофе. Ставит обратно. Не может пить.
– Знаешь, я думала, что самое страшное – это когда папа ушёл. Мне было тогда четырнадцать. Помню, как мама плакала по ночам. А я к ней приходила, обнимала... Говорила:
«Мама, у нас всё будет хорошо. Мы же вдвоём».
Она смеётся. Горько так.
– Вдвоём... Двенадцать лет мы были вдвоём. Я институт закончила, работать устроилась. Половину зарплаты домой приносила. Думала – мы семья.
За окном дождь начинается. Мелкий, осенний. Как будто небо тоже расстроилось.
– А потом появился Егор – Маша говорит это имя, как будто оно горькое. – Сначала всё было нормально. Он приходил в гости, цветы дарил маме. Конфеты. Я даже радовалась – пусть мама не одна будет.
Официантка подходит, спрашивает, не нужно ли чего ещё. Мы качаем головами.
– Но потом... Потом он стал оставаться на ночь. Потом переехал. И дом стал другим. Знаешь, как это бывает? Когда привычные вещи на своих местах, а дом уже не твой?
Я киваю. Знаю.
– Он менял правила. То телевизор нельзя было смотреть после десяти – мешает спать. То музыку слушать громко. То подруг приводить.
Мама со всем соглашалась. Я думала – временно. Притрутся люди, всё наладится.
Маша наконец пьёт кофе. Морщится – остыл.
– А вчера прихожу с работы. Точнее, с бывшей работы – меня сократили. Хотела рассказать маме, поплакаться может... И вижу коробки. Мои коробки.
Дождь усиливается. По стеклу текут струйки.
– «Ты уже взрослая – сказала мама. – Пора жить отдельно». А Егор рядом стоит, кивает. «Правильно, Светочка. Молодёжь должна самостоятельной быть».
– И что ты сказала? – спрашиваю я.
– А что я могла сказать? – Маша пожимает плечами. – «Хорошо, мама». Взяла коробки и ушла.
Она замолкает. Смотрит в окно.
– Знаешь, что больше всего болит? Не то, что выгнала. А то, что она даже не спросила – куда я пойду. Есть ли у меня деньги. Работа. Ничего не спросила.
Я достаю телефон, начинаю искать объявления о съёме жилья. Маше нужно где-то переночевать.
– У меня есть идея – говорю я. – Моя тётя сдаёт комнату...
– Спасибо – перебивает Маша. – Но не сейчас. Мне нужно время подумать.
Она встаёт, надевает куртку.
– Пойду пока к Лене. Она разрешила у неё переночевать. А завтра... Завтра посмотрим.
Мы выходим из кафе. Дождь всё идёт.
– Знаешь, что самое странное? – говорит Маша, останавливаясь под козырьком. – Я не злюсь на маму. Мне её жалко. Она так боится остаться одна, что готова дочь предать.
Мы стоим рядом, смотрим на дождь.
– А мне теперь нужно учиться не бояться – добавляет она тихо. – Учиться быть одной. По-настоящему одной.
Автобус подъезжает. Маша машет мне рукой и садится. Я смотрю, как автобус уезжает, и думаю – иногда взрослеть приходится не тогда, когда готов. А тогда, когда выбора нет.
На следующий день
Маша не отвечает на звонки. Я волнуюсь, захожу к Лене.
– Она с утра ушла – говорит Лена. – Сказала – надо кое-что решить. И ещё странное добавила:
«Пора перестать быть дочкой».
Что она задумала?
Я иду по городу и думаю – где она может быть? Маша не из тех, кто делает глупости. Но когда человеку больно... Когда очень больно, он может на всё пойти.
Звоню ещё раз. Отключён телефон. И тут меня осеняет. Конечно! Она поехала домой. К маме.
Добираюсь до их района за час. Поднимаюсь по знакомой лестнице. Второй этаж, квартира номер семь. Дверь приоткрыта.
Слышу голоса. Машин голос – спокойный, слишком спокойный. И мамин – взволнованный.
– Машенька, ну что ты... Мы же договорились...
– Мама, мы ничего не договаривались. Ты просто поставила меня перед фактом.
Захожу. В прихожей всё те же коробки. Маша сидит рядом с ними, перебирает вещи. Мама стоит в дверях кухни. Егора нигде не видно.
– Привет – говорю я тихо.
Маша поднимает голову. Улыбается. И я понимаю – что-то изменилось. В ней что-то изменилось.
– Привет. Я за вещами приехала. И забыла вчера фотографии положить.
Она достаёт из коробки рамку. Старая фотография – она с мамой на даче. Маше лет восемь, мама молодая, красивая. Они обе смеются.
– Маша, дочка... – начинает мама.
– Мам, не надо – перебивает Маша. – Я всё поняла. Ты выбрала. И я тебя понимаю.
Мама садится на диван. Выглядит растерянной.
– Но я же не выгоняю тебя навсегда! Просто... Егор говорит...
– Мам – Маша встаёт, подходит к ней. – Егор говорит, что молодёжь должна быть самостоятельной. А что говоришь ты?
Тишина. Мама молчит.
– Я двенадцать лет была твоей опорой – продолжает Маша. – Когда папа ушёл, я не ушла. Когда ты плакала, я рядом была. Когда денег не хватало, я подрабатывала. И ты знаешь это.
Мама кивает. Слёзы на глазах.
– Но теперь у тебя есть Егор. И ему неудобно, что я здесь живу. Что я напоминаю о том, что у тебя была жизнь до него.
– Маша...
– Мам, всё нормально. Правда. Я просто хочу. Чтобы ты честно сказала – кого ты выбираешь.
Тишина.
– Я выбираю... – мама говорит еле слышно. – Я уже выбрала его.
Маша кивает. Как будто ожидала этого ответа:
– Спасибо за честность.
Она берёт рамку с фотографией, кладёт в коробку.
– Эту заберу. На память.
В этот момент входит Егор. Видит нас всех, напрягается.
– О, гости! Света, ты не предупредила...
– Мы уходим – говорит Маша, поднимая коробку.
Егор улыбается. Довольный.
– Правильно, Машенька. Пора на своих ногах стоять. А то всю жизнь за мамкину юбку держаться...
Маша останавливается. Оборачивается.
– Егор Петрович, а вы сколько лет жили со своей мамой? До знакомства с моей мамой?
Егор мнётся.
– Ну... это другое дело...
– Сорок три года? – продолжает Маша спокойно. – И только после её кончины решили искать себе жену? Интересно...
Егор краснеет. Мама смотрит на него удивлённо.
– Мама, я не держусь за твою юбку – говорит Маша. – Я просто любила тебя. Но теперь понимаю – любовь должна быть взаимной.
Мы выходим из квартиры. Спускаемся по лестнице.
– Куда теперь? – спрашиваю я. – Предлагаю сегодня ко мне…
– Хорошо. Спасибо. И надо найти работу – отвечает Маша. – Потом квартиру. А потом... А потом научиться жить для себя.
На улице всё ещё моросит дождь. Но Маша идёт уверенно.
– Знаешь, что странно? – говорит она. – Мне не больно. Мне... легко. Как будто груз сняли с плеч.
– Какой груз?
– Груз ответственности за мамино счастье. Я думала – если я буду хорошей дочкой, она будет счастлива. А оказалось – её счастье не зависит от меня.
Мы садимся в автобус. Маша смотрит в окно.
– Спасибо, что пришла – говорит она. – Мне было важно, чтобы кто-то это видел. И знал, как всё было на самом деле.
– А что дальше?
Маша улыбается. По-настоящему улыбается.
– А дальше я буду строить свою жизнь. Без оглядки на то, что подумает мама. Или Егор. Или кто-то ещё.
Автобус останавливается. Мы выходим.
– У меня есть идея – говорю я. – Помнишь Антона из института? Он открыл дизайн-студию. Искал менеджера...
Маша останавливается.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Хочешь, позвоню?
Она думает секунду. Потом кивает:
– Да. Хочу.
И я понимаю – Маша не просто выросла за эти два дня. Она переродилась. Стала другой. Сильнее.
Прошёл месяц
А через месяц Маша уже работает у Антона. Снимает небольшую квартиру в центре. И впервые за много лет живёт для себя.
Но история на этом не заканчивается...
Маша позвонила мне в субботу утром. Голос странный – то ли усталый, то ли растерянный.
– Можешь приехать? – спрашивает она. – Нужно поговорить.
Еду к ней. Квартира маленькая, но уютная. Маша сидит на подоконнике. Пьёт чай. На столе лежат какие-то документы.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Она показывает на бумаги:
– Мама продаёт квартиру.
Я не понимаю:
– Как продаёт?
– Обычно. Через агентство. Вчера риэлтор звонил – говорит, хозяйка просила передать, что если я хочу забрать ещё какие-то вещи, то нужно поторопиться.
Маша смеётся, но смех получается горький.
– Представляешь? Даже сама не позвонила. Через риэлтора передала.
Я сажусь рядом с ней.
– А куда они переезжают?
– К нему. У Егора есть дом за городом. Наследство от мамы.
Маша встаёт, ходит по комнате.
– Знаешь, я думала, что уже не больно. Что я всё приняла и отпустила. А оказалось – нет. Всё ещё больно.
– Маша...
– Нет, послушай – она останавливается. – Я думала, что самое страшное уже случилось. Что хуже, чем выгнать дочь, быть не может. А оказалось – может. Можно продать дом, где эта дочь выросла. Стереть все воспоминания. Как будто их никогда не было.
На столе лежит та самая фотография – она с мамой на даче. Маша берёт её в руки.
– Эта дача тоже была продана. Три года назад. Егор сказал – зачем вам дача, если у меня дом есть? И мама согласилась. А я молчала. Думала – не моё дело.
Она ставит рамку обратно на стол.
– А теперь понимаю – это было начало. Сначала дачу продали. Потом меня выгнали. Теперь квартиру продают. Он методично стирает всё, что было до него.
Я молчу. Что тут скажешь?
– И мама ему помогает – продолжает Маша. – Сама стирает свою прежнюю жизнь. Меня. Папу. Все наши семейные традиции, привычки, места...
Она подходит к окну, смотрит на улицу.
– Вчера ехала мимо нашего старого двора. Там скамейка была, на которой мы с мамой сидели, когда мне плохо было. После развода родителей. Мама тогда говорила:
«Машенька, что бы ни случилось, мы с тобой всегда будем вместе». А теперь этой скамейки нет. Снесли при реконструкции.
Маша поворачивается ко мне:
– И знаешь? Я начинаю сомневаться в том, что всё это было. Может, я выдумала эту близость с мамой? Может, она никогда меня не любила?
– Маша, не говори так...
– А как ещё объяснить? Как можно так легко отказаться от человека, которого двадцать шесть лет называла самым дорогим?
Она садится на диван, обхватывает колени руками.
– Я хожу к психологу. Уже месяц – говорит она тихо. – И знаешь, что он сказал? Что некоторые люди готовы отказаться от всего прошлого ради иллюзии новой жизни. Даже от детей.
Маша качает головой:
– А я всё думала – может, дойду до неё? Может, она поймёт, что теряет? Может, позвонит сама?
– Может, ещё позвонит...
– Нет – Маша говорит это твёрдо. – Не позвонит. Потому что я напоминаю ей о том, что она предала. А люди не любят такие напоминания.
Мы сидим в тишине. За окном начинает темнеть.
– Тебе лучше? – спрашиваю я. – После разговора с психологом?
Маша думает:
– Понимаешь... Лучше не стало. Но появилась ясность. Я поняла – это не про меня. Это про неё. Про её выбор. И я не могу его изменить.
Она встаёт, включает свет.
– Но есть одна проблема. Я не умею не любить маму. Даже сейчас, когда всё понимаю разумом... сердце всё равно болит за неё.
– Это нормально.
– Нормально? – Маша смеётся. – Нормально любить того, кто тебя предал? Который стирает тебя из своей жизни, как ошибку?
Я не знаю, что ответить.
– Знаешь, что сказал психолог? – продолжает она. – Что это моя работа теперь. Научиться жить с этой болью. Не избавиться от неё. А жить с ней.
Маша подходит к столу, берёт документы о продаже квартиры.
– Завтра поеду туда последний раз. Заберу детские фотографии, если они ещё остались. И всё. Больше никогда не буду пытаться восстановить то, что она сама разрушила.
– Хочешь, поеду с тобой?
– Нет – она качает головой. – Это мне нужно сделать одной. Попрощаться окончательно.
На следующий день Маша едет к матери. А я жду её звонка. Думаю о том, как несправедлив мир. Как больно осознавать, что самые близкие люди могут предать тебя ради собственного комфорта.
Маша звонит вечером:
– Квартира почти пустая – говорит она спокойно. – Фотографий не осталось. Наверное, выбросили. Не знаю.
– Маша...
– Всё хорошо – перебивает она. – Правда. Я поняла – то, что было у нас с мамой, жило во мне. В моих воспоминаниях. И никто не может их отнять. Даже она сама.
И в этот момент я понимаю – Маша не сломалась. Она стала сильнее. Но эта сила далась ей слишком дорогой ценой.
Цена – потеря веры в родительская любовь.
Цена – понимание того, что даже самые близкие люди могут тебя предать.
Цена – одиночество, которое теперь стало её постоянным спутником.
И это одиночество, я знаю, останется с ней навсегда. Даже если она встретит кого-то, кто будет её любить. Даже если у неё будут свои дети.
Потому что есть раны, которые не заживают. Они просто становятся частью тебя.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍