Провожали Ирку. В жизни соседки наступила белая полоса: померла бывшая свекровь.
- Ох, и ведьма была, - Ирка утерла рукавом со щеки слезу, - просто редкостная ведьма! Даже нос крючком. Царство ей, конечно, небесное.
Ирка с Колей вновь воссоединились с мужем и отцом Володькой - в немалой степени по причине освободившейся жилплощади. Глава семьи таскал вещи в служебную “буханку”. Коля энергично помогал - мешался под ногами. Володька сыну замечаний не делал. Требовал, чтобы Ирка заканчивала чесать языком и приструнила Кольку, который совсем отбился от рук. “Испортила пацана, распустила донельзя”, - так он заявил.
Ирка, у которой тушь на щеках проложила две кривые дорожки, роняла не слезы печали. Это были чистые слезы радости - простой, понятной многим женщинам, вынужденным многолетне толкаться на общей кухне общежития. Но теперь все было в прошлом - Ирку ждал отдельный пищеблок с занавесками в горох. А также личный туалет и ванная комната. Не говоря уже о двух смежных комнатах.
- Ты не пропадай, - обняла она Таню, - ты в гости забегай почаще. Как я жить без тебя буду, Тань? Столько вместе пережили ведь! Приходи с Толиком! Будем дружить семьями. Пока, Тань! Мой уже сигналит - щас орать начнет. Поедем ведьмины владения обживать!
Радостная Ирка, дернув Колю за воротник пальто, побежала навстречу лучшей жизни.
“Лишь бы не алкаш заехал, - подумала Таня, махнув Ирке рукой из окна. - Хватит мне Прачкина из тридцать второй с его вевеслыми компаниями! Вот уж повезло - того гляди пожар устроят или обчистят”.
Хотя красть у Тани было нечего. Если только длинные сапоги - их Таня приобрела в период работы в “бутике”.
Она наблюдала, как Ирка шустро шагает к машине. Колька вывернулся из рук матери - подскочил к ребятам. Колькины товарищи колотили ботинками по ледяной луже. Колька тоже захотел напоследок поколотить, но сразу неуклюже растянулся. Ирка подбежала, за шкирку подняла сына, отвесила ему подзатыльник. Володька нетерпеливо засигналил. Ирка и Колька запрыгнули в машину - как зайцы в лодку Мазая. “Буханка” как следует газанула и затряслась по блестевшей на солнце дороге.
Таня поморщилась: вот опять, опять что-то происходит, но не у нее. Всегда не у нее!
В коридоре общаги завозились - в Иркину комнату заселялись новые жильцы. Таня приоткрыла дверь.
- Здрасте, - сказала ей мелкая девчонка, пинающая по коридору тюк с вещами, - а мы соседи ваши новые.
Следом за ней шел парень - с обеих сторон увешанный детьми. Дети синхронно подвывали. Следом скакал ребенок постарше.
- Юля, блин, - рявкнул парень, - возьми хоть Юрку! Он в штаны навалил! Я что, разорвусь?! Один орет, второй навалил, третий на голове ходит!
Таня закрыла дверь. И услышала привычную в стенах общежития нудную ругань. Громко заревел ребенок, к нему присоединился второй. Что-то грохнулось, покатилось. По звуку - жестяной таз.
Настроение Тани, и так довольно паршивое все последнее время, испортилось окончательно. Противно заболела голова.
“Надо бы в Коняево смотаться, - раздраженно подумала Таня, - второй месяц глаз не кажу. Мать там, небось, рвет и мечет. Будет кровь пить и нотации читать. А Толя распсихуется. Не любит он мои поездки. Ему вынь да положь… То к бабке ехать, то сам он брошенный и одинокий… Ай, надоело все! И эти еще орут. Сейчас башка лопнет! И такое каждый день теперь будет. И завтра, и через месяц. И всегда”.
Как начала Таня с Толиком встречаться - так мать окончательно рехнулась. И как найти с ней общий язык - совершенно не ясно.
Таня вспомнила их первое знакомство. Мать принарядилась - надела костюм, в котором ходила к Светке на выпускной. Костюм был матери велик - повис на ней мешком. Отец наряжаться не стал, но с Толиком за столом разговаривал охотно. Они обсудили Ельцина, бандитов, едва живую экономику, низкие зарплаты. Отец оседлал любимого конька: критиковал демократов.
Тане не вслушивалась. Эти бесконечные разговоры велись везде. Слушать их было скучно. Что здесь можно обсуждать? Есть люди, которые умеют устроиться. И отлично живут. Покупают квартиры и дома, летают в другие страны, отдыхают на морях, учат детей в столице или даже в Англии. А есть другие люди - кто устроиться не сумел. Вот они и ноют. Вот они и критикуют. А что им еще остается делать? Ничего нового.
Андрюша притащил портфель. Стал вынимать свои тетрадки. Толика он сначала застеснялся - прятался за бабушкой. Но потом привык - забрался к Тане на руки. Толик хмыкнул: большой уже на коленях сидеть. А Адриан уселся поудобнее, листал прописи и альбом. В альбоме Таня обнаружила свой портрет: ушастая женщина с грустными глазами. На макушке - корона. “Моя мама самая трудолюбивая”, - так Андрюша назвал картину с печальной теткой.
Мать сидела с напряженным лицом - боялась, что отец напьется и опозорит всю семью на глазах жениха дочери. Или не жениха? Таня статус Толика заранее не обозначила. Сказала лишь, что приедет “кое с кем”.
Когда мама поняла, что Толика смущаться нечего (“Таня, он у тебя, случаем, не алкоголик? Вон как намахивал - я со счета сбилась!””), то заерзала с нетерпением. Знакомство подходило к концу - Таня заранее предупредила, что уедут они с вечерней электричкой.
- А расписаться-то когда хотите? - спросила мать.
Толик закашлялся и выпил еще.
- Тут такое дело, - сказал он наконец, - надо ж по уму все. Пожить, присмотреться, а потом уж и расписываться. Нам куда торопиться-то? Спешка-то где нужна, знаете? Вот то-то.
Толик постеснялся сообщить, что жениться ему мешает квартирный вопрос. Квартира его, малогабаритная, давно стояла на продаже. Желающих купить ее все не находилось, но брат Толика не терял надежды - и раз в месяц приводил унылых покупателей. Сам Анатолий надеялся только на бабку - ее дом, хоть и был развалюха развалюхой, но находился почти в самом центре города - среди таких же подслеповатых избушек, чьи окна вросли в землю. Застройщики активно интересовались районом, а Толик ожидал естественного развития событий с бабкой Тоней.
А как обрадовалась Таня, когда узнала, что Толик - коренной житель Козюхинска! У них, коренных, всегда имелась какая-то престарелая родня со своей личной жилплощадью, щедро полученной от государства. И у Толика была такая родня в лице девяностолетней бабки Тони. А Толик, еще рисуясь, похвастал, что квартира у него имеется еще и личная. И даже намекал на то, что хорошо бы им жить вместе, семьей. “Заберу Андрюшу, выкрашу стены в белый цвет. В ванной - синяя плитка. Заживу как человек. Наконец-то”.
Но позже, когда рисоваться было уже ни к чему, выяснилось, что квартира принадлежит Толику с братом Васькой. И сама квартира - с единственной комнатой, сырая и без ремонта, отапливаемая котельной, не может принять в свои гостеприимные стены Таню Пляскину. Против этого яростно выступил брат и вся его семья. Возможно, брат испугался, что Таня, проникнув на его законную территорию, тут же пустит глубокие корни. И выкорчевать ее будет невозможно.
Домой ехали молча. Таня устала, сердилась на мать (“Везде нос сунет”) и на Толика.
“Он и слова Андрюше не сказал, а жениться на мне хочет. Но как это - и слова не сказать? И про подарок не вспомнил! А ведь у него тоже дочь есть. И должен в детях разбираться. Как это - с пустыми руками знакомиться?”.
Толик, поддавшись на Танины уговоры, поехал тогда с ней в Коняево - знакомиться.
Встретились у вокзала. Толик держал в руках пакет.
- Чего там? - радостно спросила Таня. - Показывай давай!
Она была уверена, что Толя купил Адриану конструктор - сын любил такие игрушки. И Таня специально Толику об этом сообщала накануне.
- Дык, - усмехнулся Толя, - тестю пузырь взял. Знакомиться же. Теща там, все дела…Куда деваться.
Таня, рассердившись, ринулась к привокзальному киоску. Конструкторов там, конечно, не оказалось. Был “лизун” - гадкая липкая фигня, оставлявшая всюду свой улитий след. Иркин Колька их обожал. Таня купила шоколадки и “лизуна”.
- А ребенку, - гневно прошипела она в ухо Толика, когда они сели в электричку, - ты не догадался игрушку купить?! Ты вообще уже. Я бы так не поступила! Я твоей Даше подарок на день рождения сама выбирала!
- Ой, - отмахнулся Толик, - не начинай… Что, в последний раз видимся? У меня время-то есть - игрушки бегать выбирать? Работал. Потом у бабки был. Или что, не ходить? Пусть землю Ваське подарит?!
Приехали они с кислыми лицами. Мать, взглянув на Толика, поджала губы: не понравился ей с первого взгляда.
Утянула Таню на кухню, сильно дернув за рукав.
- Нашла, - горячо зашептала мать, - вот уж нашла! Танька, ему лет сколько? Мухомор какой-то! Еще и с бутылкой заявился. Как к пьющим. Не понимаю я тебя, дочь… Совсем ты в мужиках не разбираешься. Один другого хлеще! Не хочу на рожу его глядеть. Был у нас уже один такой.
- Мама, - Таня заткнула пальцами уши, - и слушать ничего не хочу! Он нормальный! Ты его не знаешь - а уже плохой. Всегда ты такая. Тебе золотого покажи - скажешь, что рылом не вышел.
- Не ори ты! - мама еще раз дернула Таню за рукав. - Слыхать же все!
- А ты его не знаешь. А уже начала. Конечно! Таня - ду…а у вас! Таня глупая! И выбрать не может, и вообще на черта ее родили! Только мучиться!
- Не городи уже, - обиделась мама, - все на свете пособирала! А я за тебя переживаю. Что же, лучше мухомора этого никого не нашлось? Тань, я не знаю. Ты меня в могилу восемь лет сводишь. У меня уже нервы не позволяют. Я, может, уже все слезы выплакала.
Больше в Коняево вместе не ездили. Толик в свои выходные мотался к бабке. Но и не любил, когда туда отправляется Таня - звал к бабке, приходил ночевать в общежитие. И жаловался на бывшую - хоть и развелись они давно.
- Я вчера прихожу за Дашкой, - рассказывал Тане, - а она даже не вышла. Маманя-то ее так и плетет про плохого папку. Я зову - а она мне фигу из комнаты показывает. Фигу! Я развернулся и ушел. Что я им, мальчик? Уговаривать еще! Только денег им давай! Только плати!
Галю, бывшую жену, Таня видела однажды - на заре отношений с Толиком. Выглядела бывшая хорошо - стройная, блондинистая, ярко накрашенная. Лицо высокомерное. Шла с девочкой лет десяти. Толик дернулся, но не остановился. Только кивнул Дашке головой. Зашептал: “Ну все, начнется теперь!”.
Хотя, с точки зрения Тани, начинаться было нечему.
Галя за Толю вышла сразу после школы. Родила Дашку. А потом влюбилась в соседа - тоже молодого, наглого. И ушла от Толика резвым шагом. Теперь требует алименты и ребенка против отца настраивает.
- А она точно твоя дочь? - ревниво спросила тогда Таня. - Совсем ведь на тебя не похожа. Темненькая такая. В кого она у вас?
- А черт его знает, - пожал плечами Толик, - наверное, в Гальку. Она же в блондинку только красится. А сама-то обычная.
… Таня вздохнула.
Легко Ирке сказать: приходить с Толиком. А как с ним ходить по гостям, если он по натуре нелюдимый. И не любит гостей. И друзей у Толи нет. Есть бабка, о которой надо заботиться - она завещает дом. Таня тоже ездит к бабке - три раза в неделю. Стирает белье, перестилает постель, готовит жидкий суп. Толик в бабкой возиться не любит. Говорит, что это женское дело. Сам он в это время колет дрова или возится во дворе - гремит старыми тазами, кормит цепного пса Замзора, чинит косой забор.
Бабка устала жить и просила смерть забрать ее уже себе. Таня бабке Тоне сочувствовала - тяжело, наверное, жить, когда сам в нужник сходить не можешь. Но и ждала, что к бабке прислушаются - заберут на тот свет. И она освободит место для новой счастливой жизни.
К Тане Толик приезжал иногда ночевать. Они быстро управлялись с необходимой при таких визитах программой. И усаживались за стол - Толик любил после “программы” поесть.
- А что дальше-то? - спрашивала Таня. - Я ж семью хочу нормальную. Мне тридцать скоро. А у меня ни кола, ни двора. И ребенок с матерью моей живет.
- Так бабка ж, - отвечал Толик. - Мне ее что, поторопить? Мол, ваша остановка - проваливайте? У меня ребенок, у тебя. Что нам, приспичило? Обождем давай. Вот бабка помрет, квартиру я куплю себе, тогда и съедемся.
... Познакомились они на работе. Маршрут №29. Требовался кондуктор. И уже через неделю Таня устроилась на работу.
Один из водителей, Толя, был всегда молчаливым. Даже здоровался он молча - едва моргал глазами в ее сторону, будто ему было жаль слов. Тане он не понравился сначала - старше ее на десять лет, слова лишнего не скажет. Да и вид не сильно ухоженный - мятый какой-то и пахнет от Толика дешевыми сигаретами. Лицо некрасивое - сероватое, расплывчатое. Глаза дымные - не разберешь его.
А потом Толик подошел к ней - рабочий день закончился, последний пассажир вышел на конечной. Наклонился и полез целоваться. Таня его оттолкнула. Толик не стал настаивать. Пожал плечами и отошел. “Сама захочешь и попросишь”, - так он сказал.
И больше, действительно, не лез. Но стал выглядеть получше - надевал на работу рубашки, подстригся по-молодежному, густо поливался одеколоном. На день рождения он подарил Тане духи, а на Новый год притащил в общагу живую елку. И они наряжали ее вместе. И тогда Толик остался ночевать в первый раз.
А через неделю позвал ее в цирк. Таня цирку удивилась. Что же это за свидание - в цирке? А потом выяснилось, что он повел туда дочь Дашу. И Таню позвал за компанию. И они сидели втроем - смеялись, жевали конфеты. Как обычная семья. И Таня посмотрела на Толика другими глазами.
“Не люблю, - признавалась она себе, - но и что же? Он нормальный мужчина. Работает, не пьет. С дочкой в цирк ходит. Это хорошо, что у него дочка. Это значит, что не будет он как Коркин. Который про Андрюшу узнал и морду кирпичом сделал. И жилье у него имеется”.
Про жилье Толик рассказал сразу после цирка.
Таня накрыла голову подушкой - устала слушать крики и плач. Заснула, и во сне ей приснился Михай. Хотя она и не вспоминала о нем давно. Михай был в белых штанах. Он тянул к Тане руки. Таня отталкивала Михая, а он злился, цеплялся за нее. Они топтались на темной кухне, старая груша стучала по стеклу ветками. Таня стукнула Мишу старым цинковым тазом, а он запустил в нее “лизуном”. Липкая гадость шлепнула Таню по лбу. Она подскочила, ошалело озираясь.
В дверь стучал Толик - воодушевленный, слегка поддатый. “Баб Тоня умерла, Танька. Теперь - все”.
Поженились они тихо. Просто пошли и расписались. Толик свадьбы не хотел. Женился ведь уже однажды со свадьбой - а толку? Да и денег нет лишних. Взрослые все люди - расписались и хорошо. Таня переехала к Толику - в бабкин дом.
И зажили они - так, будто прожили уже лет двадцать.
Отсутствие любви Таню больше не тревожило. Любовь - это для юных. Для тех, кому больше не о чем заботиться - только люби себе. А если к тридцати тебе покатилось, то о любви мечтать глупо. Тут уж бери то, чего с дерева упало.
В конце концов, стерпится - слюбится. Так раньше говорили.
Про Андрюшу Толик разговора не поддерживал. “Куда его? На сундук в коридор? Ты, Тань, головой-то подумай. Вот, продадим землю, куплю квартиру - тогда и про Андрюшу поговорим. Дашку бы я щас приволок - ты бы сильно обрадовалась? Тут и самим не провернуться”.
Таня про комод понимала. Но и вырываться в Коняево (“Зачем опять? Три недели назад каталась! Огород давай посадим - может, халупу эту еще год покупать будут! И мы чего же, без картошки останемся?!”), слушать мамины стенания (“Ребенка на мужика променяла! Живете молодоженами…”) и вопросы сына (“А что, он мой отец теперь? А если я не хочу? А меня когда заберешь? А можешь забрать, но после каникул! А бабушка сказала, что он отчим мне, а отчимы детей чужих терпеть не могут…”) - смертельно надоело.
… В автобус вошла женщина - в длинной шубе из норки и норковой же высокой шапке. “Совсем сдурела, - мрачно подумала про нее Таня, - залезла в шубе. На такси бы ехала! Сейчас всю грязь соберет. Королевна!”.
Таня подошла к пассажирке. Протянула руку за мелочью. На теткино лицо она не глядела: вот еще.
- Танька? - вдруг спросила девушка. - Нет, что, правда?! Таня! Это же я, помнишь меня?
Таня подняла глаза. На нее смотрела Марина. Марина! Первым порывом Тани было желание сбежать. Вон ведь она какая! А сама Таня - в теплой куртке серого цвета, неприметной, с вылезшими перьями и затасканными рукавами. В бабьей шапке - унылой скорлупке. Без макияжа, без лица.
- Привет, - сказала Таня как можно равнодушнее, - а ты чего здесь?
- А я, - улыбнулась Марина, - вернулась! Пожила в Москве - и будет. Ты сама-то как?! Сто лет не виделись! Ты когда свободная будешь? Давай встретимся, Танька!
- Хорошо, - ответила Таня, растягивая в улыбке губы, - конечно, встретимся!