Сегодня вот вспомнился мне Григорий наш, тракторист. Руки – золотые, а характер – кремень. Если что вбил себе в голову – топором не вырубишь. Вся округа знала: если Гришкин «Кировец» застрял, значит, дальше только на вертолете. Мужик он был справный, сильный, как медведь, и такой же порой нелюдимый. А жена у него, Антонина, Тонечка – тихая, как ручеек, вся в себе. И была у них дочка, Аленка.
Помню, пришла я как-то к ним, у Гришки палец нарывал, на работе железкой зацепил. Сижу, обрабатываю ему руку, а он морщится, кряхтит. Тоня суетится вокруг, чай подает, а пятилетняя Аленка тут же, у отцовских ног, с какой-то шестеренкой играет, вся чумазая, нос в мазуте.
И вот Тоня, вздохнув, говорит так ласково:
- Гриш, ну посмотри, вся в тебя. Не куклы ей, а железки подавай. Помощница растет.
А он как зыркнет на нее исподлобья, руку мою дернул, аж йод пролился. И выдал так глухо, будто камнем в колодец бросил:
- А зачем мне дочь? Была б подмога… Был бы сын, я бы ради него горы свернул! А от девки какой прок? Вырастет, замуж выскочит, фамилию сменит – и поминай как звали.
У меня аж сердце в пятки ушло. Смотрю, Тонечка вся сжалась, губы поджала, чтобы не заплакать, и вышла молча в сени. А маленькая Аленка замерла со своей шестеренкой, глазенки-смородинки на отца уставила и не моргает. Она, может, и слов-то всех не поняла, но холод этот, отцовский, он ведь до самых косточек пробирает, почище любого мороза. Я тогда ничего не сказала, что тут скажешь? Чужая семья – потемки. Только перевязала ему палец потуже, чем следовало, может, и нарочно.
И потекла их жизнь дальше. Гришка в своем тракторе пропадал, рекорды по вспашке ставил, на доску почета его вешали. А на дочку свою будто и не глядел. Не бил, не ругал, нет. Просто… не видел ее. Будто пустое место. Подарит на день рождения куклу, потому что «так положено», а она эту куклу в сарай утащит и сидит там, отцовские гайки перебирает, болтики по размерам раскладывает.
Она росла тихой, не по-девчоночьи серьезной. Подружки ее на танцы в клуб бегут, косами трясут, а Аленка – к отцу в гараж. Молча встанет рядом, смотрит, как он в моторе копается. Попросит он ключ на тринадцать – она подаст. Не на двенадцать, не на четырнадцать, а точно на тринадцать. Она все его инструменты знала, как свои пять пальцев.
Григорий эту помощь принимал как должное. Иногда буркнет: «Не мешайся под ногами», а она отойдет в сторонку и ждет, когда снова понадобится. И все ждала, все надеялась, что вот-вот он посмотрит на нее и увидит… не просто девчонку, а родную душу.
Тонечка от этого молчаливого противостояния исстрадалась вся. Придет ко мне в медпункт, сядет, руки на колени сложит, и молчит. Я ей валерьянки накапаю, чаю налью.
- Ну что ты, Тоня, - говорю ей по-дружески. – Девка-то у тебя золотая. Рукастая, умная.
- Да я-то знаю, Семеновна, - а у самой глаза на мокром месте. – Только отцу этого не надо. Он все сына ждал, наследника. Чтобы трактор свой ему передать, дело свое. А тут – Аленка. Она ведь и пахнет не духами, а соляркой, как он. А он слепой, ничего не видит…
Так прошло лет пятнадцать. Аленка выросла в статную, красивую девушку, только глаза у нее были грустные. И вот случилась у нас зима, какой лет тридцать не бывало. Навалило снегу – по самую крышу. Мело так, что в трех шагах ничего не видать. Дороги замело, деревню от райцентра отрезало напрочь. Ни машина, ни скорая – никто пробиться не мог.
И как на грех, прихватило Григория. Сердце. Лежит на кровати, бледный как полотно, дышит тяжело, с хрипом, а рукой за грудь держится. Тоня прибежала ко мне, сама белее снега, кричит: «Семеновна, помирает Гриша!».
Я бегом к ним. С собой все, что было – уколы, таблетки. Сделала все, что могла, но понимаю – это временная мера, тут больница нужна, и срочно. А как до нее добраться? Телефонная связь прервана, дороги нет. Сидим мы с Тоней у его кровати, как две тени, слезы льем от бессилия, а он стонет все тише и тише.
И тут в избу входит Аленка. Она с фермы пришла, вся в снегу, как снеговик. Глянула на отца, на нас, и ничего не спрашивая, все поняла. Лицо у нее в тот миг стало не девчоночье, а взрослое, каменное.
- Собирайте его, - сказала она тихо, но твердо. – Повезу.
Мы с Тоней переглянулись.
- Куда, доченька? На чем? – шепчет Тоня.
- На «Кировце», - отвечает Аленка.
У меня аж мурашки по спине. На этом монстре, на котором мужики-то не все совладать могут?
А она уже тулуп отцовский с гвоздя сняла, валенки. Повернулась к матери:
- Мам, помоги мне его до трактора дотащить. В кабине печка есть. Закутаем потеплее.
Григорий в полузабытьи был, но услышал, глаза приоткрыл, смотрит на дочь мутным взглядом, сказать что-то пытается, а губы не слушаются.
Что тут было, милые мои, это кино снимать можно. Мы втроем, три бабы, выволокли этого медведя из дома, укутали во все одеяла, что нашлись. Аленка завела этот старый, верный «Кировец». Он взревел на всю заснеженную улицу, как раненый зверь. Она усадила отца в кабину, сама за руль. Я только и успела крикнуть ей: «До больницы не дотянешь, до главной дороги его довези, там, может, кто и пробьется!».
И она поехала. Прямо по целине, по сугробам, которые легковушке были бы по крышу. Трактор шел, как ледокол, ломая снежный наст, оставляя за собой глубокую траншею. А я стояла на крыльце и смотрела ей вслед, и молилась всем богам, каким только знала. Эта хрупкая девчонка, которую родной отец не хотел замечать, сейчас на старом тракторе пробивала дорогу, чтобы спасти ему жизнь. Она везла свое самое дорогое сокровище и самую большую свою боль.
Добралась она. Пробилась до трассы. А там, по счастью, уазик председательский шел, тоже пытался проехать. Увидели они трактор, перегрузили Григория, и в больницу. Успели. Врачи потом сказали – еще бы час, и все.
Григорий долго в больнице лежал. А когда вернулся, другой это был человек. Тихий, молчаливый, будто вся спесь из него вышла вместе с болезнью. Сидел целыми днями у окна, смотрел на свой осиротевший трактор, заметенный снегом. Аленка по-прежнему молча делала всю работу по дому, по хозяйству, ухаживала за ним.
И вот как-то весной, когда снег уже сошел и земля подсохла, смотрю я в окошко своего медпункта, а у Гришкиного гаража картина маслом. Стоит его «Кировец», а рядом Григорий и Аленка. Он, еще слабый, опираясь на палочку, что-то ей показывает в открытом моторе, а она слушает, кивает. Потом он протянул ей замасленную тряпку, и она стала протирать какую-то деталь.
И тут он положил свою тяжелую, шершавую ладонь ей на плечо. Неуклюже так, по-мужицки. Она вздрогнула, подняла на него глаза. А он смотрел на нее. Впервые, может, за двадцать лет, смотрел по-настоящему. Не на «девчонку», а на свою дочку. На своего спасителя. На своего наследника.
Никаких слов он ей так и не сказал. Да и нужны ли они были? Иногда одно прикосновение, один взгляд говорят больше, чем тысячи слов. Он не свернул для нее горы, как обещал когда-то гипотетическому сыну. Она сама свернула гору – гору снега и гору его отцовской гордыни.
Вот и скажите мне, дорогие мои, обязательно ли сыновей ждать, чтобы горы сворачивать?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон, мои хорошие! Ваши донаты - как тёплый лучик в моё окно❤️
Ваша Валентина Семёновна.