Листья клена у забора пожелтели и опали, устилая землю золотистым ковром. Марфа сгребала их возле крыльца, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к утренней тишине, нарушаемой лишь карканьем вороны да шорохом сухой листвы под граблями. В отличие от пережитого, осень сорок четвертого выдалась на удивление тихой.
Деревянные зубцы грабель размеренно шуршали по земле, а Марфа, не отрываясь от работы, думала о том, что до морозов нужно успеть заготовить еще хотя бы немного дров. Без мужских рук в хозяйстве приходилось управляться самой. Руки давно огрубели от тяжелого труда, лицо осунулось, а в глазах застыло выражение усталой обреченности.
Внезапно калитка распахнулась с громким скрипом, и во двор влетела Авдотья с крайнего дома. Пестрый платок сбился на затылок, открывая растрепанные седеющие волосы, щеки раскраснелись от быстрого бега.
— Марфа! — зачастила она, едва переводя дыхание. — Солдаты идут через деревню, говорят, их сейчас на постой распределят, — возбуждённо щебетала она, хватая Марфу за локоть. — Андрей велел всех созвать. Пойдем, тебя тоже велели позвать!
Мария выпрямилась, чувствуя, как что-то тяжелое оседает внутри при упоминании имени Андрея. Уже почти год она старалась не попадаться ему на глаза, обходила стороной контору, если знала, что он там. Сердце до сих пор сжималось от боли, стоило только вспомнить его вернувшегося с войны – с перевязанной рукой и молодой женой, круглолицей Верочкой.
— Да, иду, — нехотя ответила она, медленно опуская грабли к стене дома.
Марфа вытерла загрубевшие ладони о выцветший подол ситцевого платья, мельком взглянула на свое отражение в оконном стекле. Глаза, когда-то ярко-голубые, теперь выглядели блеклыми, а вокруг губ залегли ранние морщинки. В двадцать пять лет выглядела на все тридцать пять.
— Много солдат-то? — спросила она, закрывая за собой калитку.
— Ой, Марфушка, не счесть! Целый взвод, а может, и больше. Говорят, на передовую идут, — Авдотья семенила рядом, продолжая тараторить. — Всех по домам распределять будут. К кому-то по одному, к кому-то по двое. Кормить, значит, придется.
Марфа лишь вздохнула, глядя в сторону сельсовета, где уже собралась небольшая толпа. Спорить бессмысленно — все решения в деревне теперь принимал Андрей. После освобождения от немцев его назначили председателем. Он стал важным и деловитым, а на Марфу смотрел с холодной отчужденностью, словно между ними никогда ничего и не было.
Они шли по разбитой деревенской дороге, прошли мимо колодца, где две женщины оживленно обсуждали появление солдат. Весть разнеслась быстро – в деревне уже давно не было свежих новостей, кроме сводок с фронта, да и те приходили редко. А тут – живые защитники, усталые, но крепкие мужчины в военной форме. Для вдов и незамужних девушек это было событием.
-Всех баб созывают, — подруга чуть понизила голос. — Только я слыхала, к тебе-то обязательно кого-то определят. У тебя изба просторная, одна живешь...
Марфа промолчала. Родительский дом, который теперь остался ей одной, действительно был крепким. Отец перед самой войной успел новые венцы положить, крышу перекрыть. Только вот ни отца, ни матери уже не было. А она осталась – один человек в пустом доме, полном воспоминаний.
Площадка у колхозной конторы гудела, как разворошенный улей. Женщины стояли группками, шушукались, а на крыльце, опираясь о перила, стоял Андрей с бумагами в руках. Военная гимнастерка сидела на нем плотно, подчеркивая все еще крепкие плечи. Рядом, заглядывая ему через плечо, топтался военный в фуражке – видимо, командир проходящей части. Через забор было видно, как на поляне за сельсоветом расположились на привал солдаты – усталые, запыленные, но поддерживающие друг друга шутками.
Марфа старалась не смотреть на Андрея, но глаза сами искали его лицо, такое знакомое и вместе с тем чужое. Сколько раз она представляла их встречу – как обнимет его, как заплачет от счастья... А получилось иначе. Он вернулся с фронта с молодой женой, которая уже ждала ребенка. Марфы оставалось лишь проглотить обиду и научиться жить дальше. Только вот не получалось.
Андрей поднял руку, призывая к тишине. Голос его звучал строго и деловито.
— Товарищи женщины! Через нашу деревню проходит военная часть. Солдатам нужен ночлег и пища. Прошу, примите их, как своих.
**
Марфа возвращалась домой, слегка прихрамывая — старая мозоль на пятке снова дала о себе знать.
Она присела на крыльцо, не торопясь входить в дом. После собрания в сельсовете, где Андрей сухо сообщил, что к ней определены двое солдат на постой, на душе было тяжело. Взгляд Андрея скользнул по ней равнодушно, словно перед ним стояла не Марфа, которую он когда-то клялся любить до гроба, а обычная односельчанка.
Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши домов в золотистый цвет. Такой же золотистой была осень сорок первого, когда они с Андреем должны были пожениться. Марфа прикрыла глаза, позволяя воспоминаниям нахлынуть, словно теплой волне.
Отец ее, Николай Степанович, был председателем колхоза — уважаемым человеком в деревне. Высокий, с густой бородой и звучным голосом, он умел и работать, и веселиться. Люди тянулись к нему, прислушивались к его словам. Председательский дом всегда был полон гостей, а стол — яствами. Мать, Анна Васильевна, славилась своими пирогами на всю округу.
С кузнецом Иваном Петровичем, отцом Андрея, они дружили семьями много лет. Сколько раз бывало — сидят за столом, выпивают по рюмочке, да и поглядывают на детей, которые во дворе играют. Марфа помнила, как однажды подслушала их разговор.
— Слышь, Николай, — говорил кузнец, наливая еще по одной, — а ведь детишки-то наши — чем не пара? Твоя Марфутка растет красавицей, а мой Андрюшка — работящий, смирный. Может, породнимся, а?
Отец тогда засмеялся, хлопнул друга по плечу:
— Не торопись, Иван, пускай сперва подрастут маленько. А там посмотрим.
Но эта идея засела крепко, и когда дети повзрослели, о будущей свадьбе говорили уже, как о деле решенном. К счастью, никого не пришлось уговаривать — они с Андреем сами тянулись друг к другу. Сначала детская дружба, потом первые робкие взгляды, а после — настоящее чувство.
Марфа улыбнулась, вспоминая, как вечерами они сидели на бревнах у речки. Андрей рассказывал ей про звезды, про дальние страны. Она слушала, подперев щеку рукой, и думала — какая же она счастливая. Иной раз он брал ее ладонь в свои — большие, шершавые от работы у отца в кузнице, и так они сидели, молча, пока не начинали кусаться комары.
— Ох, Марфушка, — шептал он ей, провожая до дома, — как же я тебя люблю.
А она краснела и прятала глаза, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди от счастья.
Свадьбу назначили на октябрь сорок первого. Марфа начала готовить приданое еще весной — вышивала рушники, шила наволочки. Мать учила ее печь хлеб, варить борщ — все, что должна уметь молодая хозяйка. Отец с кузнецом уже договорились, что молодым отдадут старый дом бабки Матрены - матери кузнеца, на краю деревни — та преставилась прошлой зимой, а наследников не оставила.
— Подправим немного, печь переложим, и заживете, — говорил отец, довольно поглаживая бороду. — А там, Бог даст, и внуков дождемся.
Марфа помнила, как они с Андреем ходили смотреть этот дом. Старенький, покосившийся, с крохотными оконцами, он казался им дворцом. Они держались за руки и мечтали, где поставят стол, где повесят занавески.
— Вот здесь будет колыбелька для нашего первенца, — говорил Андрей, обнимая ее за плечи.
А она только кивала, не в силах произнести ни слова от нахлынувшего счастья.
Марфа вздохнула и открыла глаза. Воспоминания отступили, и она снова увидела свой пустой двор, грабли, прислоненные к стене, разбитое корыто у сарая. Война разрушила все их планы, все мечты.
Двадцать второго июня сорок первого года черная весть пришла и в их деревню. Мужчины собрались у сельсовета, женщины плакали. Через три дня первая партия призывников уехала на подводах в райцентр. Среди них был и ее отец — не стал просить брони, хотя как председателю ему полагалась. «Не могу я отсиживаться, когда другие воюют», — сказал он матери, прощаясь.
Андрея забрали в августе. Вечером накануне отъезда он пришел к ней, они долго сидели на лавочке у дома.
Говорили мало — все слова казались лишними.
— Ты жди меня, Марфа, — шептал он, целуя ее ладони. — Я вернусь, и сыграем мы свадьбу, и заживем как задумали.
— Буду ждать, — отвечала она, глотая слезы.
На прощание он подарил ей свою фотокарточку — стоит такой серьезный, в новой рубахе, смотрит прямо в объектив. Эту карточку Марфа всю войну хранила за образами и каждый вечер молилась, чтобы Господь сберег ее Андрюшу.
Письма от него приходили редко — сначала раз в месяц, потом и того реже. Писал, что воюет исправно, что скоро немца прогонят, и вернется он к своей Марфушке. А в октябре сорок второго, немцы уже вошли в их деревню.
Марфа помнила тот день — серое небо, грохот гусениц и чужие, непонятные окрики.
**
Чугунок с картошкой булькал на плите немецкой кухни. Мария мешала деревянной ложкой, следя, чтобы не пригорело. Пар поднимался к потолку бывшей школьной столовой, оседая каплями на закопченных стенах. Рядом молчаливая Лида, девушка из соседней деревни, чистила морковь, время от времени смахивая слезы рукавом застиранной кофты.
За окном в сумерках мелькали серые шинели, слышался отрывистый немецкий говор. Комендатуру расположили в здании школы, и теперь здесь, где раньше звенели детские голоса, раздавались команды на чужом языке и стук кованых сапог.
— Шнель, шнель! — раздалось от дверей. Толстый повар Ганс, которого солдаты звали «Фаттер», нетерпеливо хлопнул в ладоши. — Ужин офицерам!
Марфа поспешила разложить картошку по тарелкам, добавляя к каждой порции квашеную капусту и кусок хлеба. Лида носила тарелки в комендатуру. Возвращалась всегда бледная, с опущенными глазами. Никогда не рассказывала, что там видела, что слышала. Да и зачем говорить — и так все знали, чем заканчивались затянувшиеся офицерские ужины для некоторых девушек.
Марфе повезло — она работала только на кухне. Повар Ганс, грузный баварец с одышкой, относился к ней почти по-человечески. Иногда даже разрешал забрать остатки еды — картофельные очистки, хлебные корки. В голодную зиму и это было спасением.
— Гут арбайтен, — говорил он, похлопывая ее по плечу. — Данке, Марфа.
Она кивала и благодарила, а внутри все сжималось от ненависти. Каждый раз, подавая еду немцам, она мечтала подсыпать им крысиного яда, который хранился в чулане. Но понимала — расплата будет страшной. Не только ее расстреляют, но и всю деревню сожгут, как уже сделали с соседним Михайловским, где партизаны убили немецкого офицера.
Небо за окном окончательно потемнело. Зимние вечера приходили рано. Марфа заканчивала мыть посуду, когда в кухню вошел молодой немецкий солдат с автоматом на плече. Он что-то крикнул повару, тот закивал и показал на Марфу:
— Ты, дом идти.
Она быстро вытерла руки, накинула потрепанный платок на голову и выскользнула за дверь. Немец шел за ней. Комендант запретил солдатам трогать местных девушек, но все знали, что не все подчинялись этому приказу. Особенно когда напивались шнапсом.
Улица была пустой и темной — комендантский час уже начался, и всем полагалось сидеть по домам. Снег поскрипывал под ногами. Марфа шла быстро, не оборачиваясь. Сердце стучало где-то в горле. Этот конвоир был новеньким, она не знала, чего от него ожидать.
— Стоять, — вдруг сказал он по-русски, тяжело положив руку ей на плечо.
Марфа замерла. Во рту пересохло от страха. Немец развернул ее к себе лицом и пристально всмотрелся. Она опустила глаза, боясь встретиться с ним взглядом.
— Ты... красивая, — произнес он, с трудом подбирая русские слова. — Я... хочу...
Она почувствовала, как его рука соскользнула с плеча на грудь. Дыхание перехватило.
— Нельзя, — прошептала она. — Комендант запретил.
— Комендант... не узнать, — усмехнулся немец, притягивая ее к себе.
В этот момент где-то вдалеке раздался выстрел, потом еще один. Немец вздрогнул, отпустил ее и развернулся в сторону звука. Схватился за автомат. Марфа, не раздумывая, бросилась бежать. Свернула в проулок, потом в чей-то двор, пригнувшись, пробежала через огороды. Позади слышались крики и топот — но не за ней. Похоже, в деревне что-то случилось.
Запыхавшись, она добралась до своего дома. Заперла дверь на засов, задернула занавески и только тогда позволила себе разрыдаться. Колени дрожали, руки тряслись. Свеча на столе отбрасывала неровные тени на стены.
Марфа достала из-за иконы маленький конверт — последнее письмо от отца, датированное августом сорок второго. Бумага истончилась на сгибах, чернила выцвели. Она знала каждое слово наизусть, но все равно перечитывала снова и снова:
«Дорогие мои Анна и Марфушка! Пишу вам с передовой. Бои идут тяжелые, но мы держимся. Скоро погоним фашиста. Как вы там? Береги, Марфа, мать, она совсем сдала без меня. И себя береги, дочка. Я знаю твой характер — горячий, как у меня, когда до всего есть дело. Но сейчас главное — выжить. Дождитесь меня. С любовью, ваш Николай».
Это было последнее письмо. И тут же за ним пришла похоронка. Мать тогда не плакала — просто сидела, глядя в одну точку, и к вечеру слегла. К весне ее не стало.
Марфа сложила письмо и бережно убрала обратно. В доме было холодно — дрова берегла, топила экономно. Она подбросила в печь немного щепок, прислушиваясь к звукам снаружи. Стрельба прекратилась, но где-то вдалеке слышались разрывы снарядов.