— Это не деньги, а плевок в лицо! — голос матери звенел ледяной язвительностью, в которой клокотала обида. — Что ты нам с отцом кинул на карты? Подаяние нищего! Да тут же почти в полтора раза меньше, чем обычно! Крохи с барского стола, чтобы отвязаться? Ты же одним махом разрушил все наши планы, Леонид! Как мы на эти объедки выкупим свои путевки, скажи на милость?
— Мама, я же объяснял, пока мы не поставим Никиту на ноги, финансировать вас в прежнем объеме я не в силах, — в голосе Леонида звучала натянутая терпеливость.
Мать презрительно фыркнула, словно выплюнула что-то мерзкое:
— А с какой стати, позволь узнать, этот ваш месячный сопляк вдруг разболелся?
— Мама, не испытывай мое терпение! Ты прекрасно знаешь, что у него врожденный порок.
— Да не смеши мои тапки! — хмыкнула мать.
— Все эти врожденные патологии — лишь ловкий маркетинговый трюк! — отрезала она, словно пригвоздила. — Врачи только и ждут, как бы вытянуть из вас последние гроши, а ты, наивный, и ведешься… Впрочем, дело твое, сам решай, как жить. Но смотри, чтобы не за счет родителей! Почему мы с отцом должны влачить жалкое существование?
— Речь, если позволите напомнить, идет о жизни и здоровье вашего родного внука, — процедил Леонид, с трудом сдерживая ярость.
— А я вас предупреждала, нечего было второго заводить! Не вняли моим словам, теперь пожинайте плоды! Вечно вы ноете! — выпалила она, с каждой фразой распаляясь все сильнее. — Сначала этот Максимка из болячек не вылезал, теперь этот…
А все потому, что деньги ваши сквозь пальцы утекают, на ерунду всякую! Без этих новомодных медицинских штучек, от которых один вред, вполне можно обойтись. В наше время ничего подобного не было, и ничего, все живы!
Леонид опустил голову, давая ей выговориться. Мать, переведя дух, вновь ринулась в бой:
— Я, между прочим, тебя в муках рожала! Бессонные ночи, пеленки, распашонки… А потом растила, обувала, одевала, на секции твои, бестолковые, сколько денег ушло до самого выпускного! А родительские собрания, сколько раз в школу ходила! А теперь я должна унижаться, выпрашивая у тебя эти крохи на наше с отцом пропитание?
— Я не намерен препираться. И мне искренне жаль, что твоя память так избирательна к добру, — сдержанно парировал Леонид.
— Добром?! Ты называешь эти жалкие крохи добром?! — голос матери взметнулся ввысь, словно потревоженная птица.
— Прости, мам, я вынужден бежать. Созвонимся.
— Ну вот, как всегда… Вечно у тебя нет времени на собственных родителей, — проворчала она, полная горечи.
В ответ Леонид услышал лишь безжалостные, короткие гудки. С тяжелым вздохом отложив телефон, он направился к аптечке. После этого разговора с матерью голову словно сдавило тисками.
До выхода на заслуженный отдых Варвара Егоровна и Геннадий Борисович трудились на ниве государственной службы, а точнее, в скромной сфере обслуживания районной администрации. Их зарплата не отличалась щедростью, и новость о грядущем пополнении в семье поставила супругов перед непростой дилеммой.
До третьего месяца Варвара Егоровна вслух размышляла о нежеланном бремени, словно примеряла его тяжесть, как чужое пальто. Мысли об избавлении витали в воздухе, густые и мрачные, но затем отступили, сломленные то ли инстинктом, то ли равнодушием. Кесарево сечение, назначенное врачами, казалось приговором, отсрочкой неизбежного. И вот, в стерильных стенах роддома, когда крик новорожденного прорезал тишину, в душе Варвары вновь зашевелилось сомнение – отказаться?
— Ты что, Варя, очумела? – грубо осадил ее муж, вернув к прозе жизни. – Пенсии нам не видать, как собственных ушей. А пацан – дело другое. Кормильцем будет. В старости стакан воды поднесет.
Расчетливый прагматизм перевесил минутную слабость. Варвара, вздохнув, согласилась.
Леня рос тихо, словно боялся нарушить хрупкий мир родительского равнодушия. До семи лет кошмар детского дома преследовал его, живя в каждой тени, в каждом укоризненном взгляде. Чуть что – "Отдадим!" – гремело над головой, превращая детство в бесконечное ожидание беды.
В первом классе, наблюдая за счастливыми семьями, Леня уловил ускользающую нить: чтобы заслужить любовь, нужно быть лучшим. И он старался, грыз гранит науки с отчаянной жаждой признания. Но родители оставались глухи к его успехам. Одежда – самая простая, кружки и секции – непозволительная роскошь, карманные деньги – неслыханная привилегия. Уже в восьмом классе Леня начал подрабатывать, добывая себе право на небольшие радости.
Учеба не страдала. Школу Леонид окончил с золотой медалью, словно выковал себе пропуск в другую жизнь. Уехав в столицу, он поступил на бюджетное отделение престижного вуза. Юноша поклялся себе, что больше никогда не будет зависеть от родительской милости. Поэтому все годы учебы он работал, с головой окунувшись в мир взрослых, где каждый сам кузнец своего счастья.
Получив диплом, Леонид уверенно вошел в мир больших возможностей, устроившись на многообещающую работу. Годы шли, он обзавелся собственным гнездышком, а сердце нашло свою половинку – Антонину. Спустя пять лет их союз был ознаменован появлением первенца Максима, а еще через два года судьба подарила им Никиту.
С первых же шагов на трудовой ниве Леонид не забывал о родительском доме, став надежной опорой для отца с матерью. Геннадий Борисович, словно провидец, предвидел их будущее: пенсии оказались мизерными, а желание трудиться иссякло. Финансовая помощь от успешного сына воспринималась ими как нечто само собой разумеющееся, благодарность же звучала все реже. А аппетиты, казалось, только росли.
В их сознании укоренилась мысль, что, даровав ему жизнь, они теперь вправе требовать «возврата долга». Однажды, еще в юности, взбунтовавшись против этих упреков, Леонид выпалил, что вообще-то не просил его рожать. В ответ его заклеймили неблагодарным эгоистом.
Мать особенно любила завести старую пластинку о «неблагодарности», и ее игла царапала душу каждый раз, когда сын не мог удовлетворить ее очередную прихоть. К чести Леонида, стоит отметить, что он не ограничивался лишь продуктами и лекарствами, щедро осыпая родителей возможностями отдохнуть на лазурных берегах отечественных и заморских курортов.
Известие о первом внуке встретило в сердцах новоиспеченных деда и бабки ледяное безразличие. Хором, без тени сомнения, они отрезали сыну и невестке путь к надежде:
— Нам Леньку никто не нянчил! Сами выкарабкаетесь!
Когда судьба нанесла удар, и младшему сыну, Леониду, едва появившемуся на свет, поставили страшный диагноз – генетическое заболевание, бремя забот о нем легло на плечи повзрослевшего Лёни. Материальная помощь родителям превратилась в непосильную задачу. Но каменные сердца отца и матери остались глухи к мольбам о понимании. Они уже видели себя нежащимися в лучах кавказского солнца, в стенах элитного санатория. И когда последней, с трудом выкроенной Леонидом суммы, оказалось недостаточно для воплощения их роскошной мечты, разразилась буря обид.
Заметив, как помрачнел муж, Тоня нежно коснулась его руки, пытаясь рассеять сгустившиеся тучи тревоги.
— Ленечка, ну что ты такой? Взгляни на себя, ты сам не свой, — прошептала она с материнской лаской.
— Да все в порядке, Антошка, ерунда. Не бери дурного в голову, лучше пригляди за молоком, а то убежит еще. Маман опять за свое принялась…
Леонид, стараясь не вдаваться в детали, поведал жене о разговоре с матерью, утаив лишь зловещее упоминание о болезни Никиты. Не хотел бередить и без того хрупкий мир Тони.
В повисшей тишине жена положила теплую ладонь на плечо мужа, и в голосе ее зазвучала сталь:
— Чует мое сердце, они так просто не отступят. Нужно быть готовыми к любому повороту.
Леонид издал горестный вздох, словно выпустил часть боли, терзавшей его душу.
— Боюсь, с их-то непредсказуемостью никакие упреждающие меры не помогут.
— Мне кажется, достучаться до таких людей можно только шоковой терапией, — тихо, но уверенно произнесла Тоня.
— Ты хочешь сказать… — начал Леонид, вопросительно вскинув брови.
— Ты должен прекратить это, Лёнь. Прекратить их ублажать. Я не против помощи родителям, пойми правильно. Но… это же почти каждую неделю! То маме приспичило новую соболиную шубу, понимаешь, соболиную! То отцу, видите ли, жизненно необходимо протезирование зубов из платины. А как они вытрясли из тебя все до копейки на ремонт этой проклятой дачи? А новая мебель? Тоня устало покачала головой. — Это уже просто неприлично, ты согласен?
Леонид молчал, чувствуя, как её слова, словно ледяные иглы, вонзаются в самое сердце. Он и сам, в глубине души, давно лелеял мысль о том самом, «радикальном» решении. Но каждый раз его останавливал этот въевшийся в подкорку, тянущийся из самого детства, зуд – доказать, доказать им, что он хороший сын, заслужить, наконец, их запоздалую любовь.
После разговора с сыном Варвара Егоровна еще долго клокотала проклятиями себе под нос, словно старый, закипающий чайник. Услышав ее ворчание, вошедший в гостиную муж ядовито поинтересовался:
— Что, старая, обломился нам Куршавель?
— Еще раз так вякнешь, старый хрыч, без ужина останешься! Я тебя, между прочим, всего на пять лет моложе! – огрызнулась Варвара Егоровна, сверкнув глазами.
— Да ладно тебе, чего ты… любя же…
Присев рядом с женой на продавленный диван, он снял очки, помассировал покрасневшую переносицу и сдавленно проворчал:
— Получается, из-за того, что родился болезный ребенок, мы теперь должны отказывать себе во всем? Не можем даже здоровье подправить, как люди?
— Да говорю же тебе, совсем спятил с этой своей Тоней! – взорвалась Варвара Егоровна, словно бочка с порохом. – Это она ему мозги промыла! Сразу она мне не понравилась, змеюка подколодная! Да она за копейку удавится! А он, дурак, разинул рот и слушает ее, как зачарованный… Подкаблучник!
— Он думает, что мы бессильны? — Геннадий Борисович зловеще прищурился, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек.
— Мы ему покажем! — подхватила Варвара Егоровна, голос ее зазвенел от праведного гнева. — Раструбим всем родственникам, каким скрягой он стал, с этой своей Тонькой! Опозорим на весь род, чтобы знал, как с родителями разговаривать!
— А давай вдарим побольнее? — азартно предложил Геннадий Борисович, распаляясь все больше. — Накатаем кляузу его начальству! Пусть узнают, что он собственных родителей голодом морит, в нищете держит!
Глаза Варвары Егоровны загорелись неистовым блеском.
— Вот это идея! За дело немедленно! Ты пиши жалобу, а я обзвоню родню. Пусть все знают, какой он негодяй!
Уже через пару часов весть о "голодоморе", устроенном Леонидом своим престарелым родителям, облетела всех родственников. А Геннадий Борисович, вспомнив былое чиновничье искусство, состряпал разгромную депешу начальнику сына. После одобрения супруги, гневное послание улетело прямиком в электронную почту компании Леонида.
Начальником Леонида был Алексей, его бывший однокурсник. Теплые, почти братские отношения связывали их еще со студенческой скамьи. Обоих жалобщиков Алексей знал как облупленных, поэтому составленную чинно и лицемерно кляузу встретил лишь снисходительной усмешкой. Но о плетущемся вокруг его имени «заговоре» Леонида все же уведомил. Пригласив его после обеда в свой кабинет, Алексей сделаной небрежностью произнес:
— Лень, тут… от твоих стариков весточка пришла. Жалуются, что ты им, видите ли, не помогаешь. Читать противно, если честно.
— Да уж, несложно представить, что они там наплели, — скривился Леонид. — Совсем оборзели… Чем старее, тем наглее…
— Старость, знаешь ли, не всегда мудрость приносит. Хочешь дружеский совет?
— Ну, выкладывай.
— Забудь о них. Просто исчезни из их жизни. Хотя бы до тех пор, пока разум к ним не вернется. Одумаются – им же лучше. Не одумаются – не твоя головная боль.
С этими словами начальник разорвал злополучную «депешу» в мелкие клочки.
— Спасибо, друг. Есть над чем поразмыслить, — отозвался Леонид, чувствуя, как тяжелый камень падает с души.
Вечером почти то же самое сказала ему Тоня. Остальные родственники, прекрасно осведомленные о сути конфликта, единогласно его поддержали.
— По-моему, это и есть тот самый момент истины, — твердо заключила Тоня. — Они просто не оставили нам выбора… Остается одно — заблокировать их номера. А если вздумают явиться лично, будем решать по обстановке.
— Пожалуй, ты права, — с тяжелым вздохом произнес Леонид и, словно обрубая последние нити, занес родителей в черный список.
<p>Четыре дня томительного ожидания ответа от начальства сына канули в Лету, а сам он, к немалому изумлению Варвары Егоровны и Геннадия Борисовича, демонстративно отгородился от них черной стеной телефонной блокировки.
— Ну и хама же мы выкормили… — прохрипел Геннадий Борисович, побагровев от ярости.
— А все ты! — сверкнула на него глазами жена. — Зря я тебя послушала тогда. Бросили бы его в роддоме, может, хоть человеком бы вырос. А так… Ни помощи, ни уважения!
— Это верно. Но… что же нам теперь делать? — голос Геннадия Борисовича вдруг угас, словно ветер, задувший свечу.
— Что делать, что делать… Сами к нему поедем. Заодно и денег на Зеленоградск попросим. Неужто после такого позора откажет?
И вот, в тот же вечер, они уже стояли на пороге квартиры Леонида и Тони.
— Раз гора не идет к Магомету, то Магомет… ну, вы сами знаете, — заискивающе начал отец, стараясь изобразить радушие.
— Ну, здравствуй, детки! — в тон мужу проворковала Варвара Егоровна. — Надеюсь, не прогоните нежданных гостей?
Леонид и Тоня обменялись взглядами и, после секундного замешательства, пригласили родителей на кухню. Не успела осесть неловкая тишина, как отец начал свою партию.
— Нехорошо обрывать связь с родителями, словно гнилую нить, без единого слова предупреждения. Мы что, издалека мчались просто так? За прощением твоим приехали, за признанием вины!
— Надеюсь, до тебя, сынок, дошло, что с родителями, что в муках тебя на свет произвели, вспоили, взрастили, порядочные дети так не поступают? — подхватила мать, в голосе ее звенела обида.
— Уж не думал, что вырастили мы бесхребетного подкаблучника, который променяет кровных родителей на прижимистую жену, забудет о тех, кто даровал ему бесценный дар — жизнь! — гремел отец, метая громы и молнии.
— Итак. Вы высказались? — голос Леонида, словно зимний лед, скользил по комнате, но в глазах его Тоня видела клокочущую лаву.
— Может, чаю? — тихо предложила она, робко коснувшись его руки в попытке унять гнев.
— Нет, сперва к сути, — отрезал Геннадий Борисович. — Кавказ, я так понимаю, нам обломился по вашей милости. В Зеленоградск-то хоть, надеюсь, мы попадем?
— Да, Ленечка? — Варвара Егоровна выдавила слащавую улыбку. — В Зеленоградске я целых три года не была…
Тяжелые взгляды, словно гири, повисли на Леониде. Он медленно перевел взгляд с матери на отца и, едва заметно усмехнувшись, замолчал.
— Слушайте сюда. Забудьте о моей помощи. Рубикон перейдён. Печатный станок сломан, и ремонту не подлежит. Ваши телефоны – мертвы. Замки – заменены. Поднимете вой – пеняйте на себя. Следующие меры будут куда болезненнее.
Отец поднялся первым, словно освобождаясь от невидимого бремени.
— Неблагодарный выродок! – прошипел он, натягивая ботинки с яростью, достойной лучшего применения.
— За всё ответите! С Тоней – вдвойне! – процедила мать, взгляд которой источал ледяную ненависть.
И они исчезли. Навсегда. Леонид же, проводив их взглядом, вдруг осознал простую истину: семья семьей, но разбрасываться жемчугом перед свиньями – занятие бессмысленное и унизительное.