Рассказ основан на реальных событиях.
Послевоенные годы, село Шмелихино
Сейчас уже и нет маленького села Шмелихино, со всех сторон окруженного гигантскими соснами. В девяностые оно было переименовано, но вычурное новомодное название не прижилось и не запомнилось никому. О том местечке помнят лишь те, кто родился в селе. Мало их осталось, но кого их шмелихинских ни спроси, любой назовет каждую семью, что здесь проживала.
Бирюковых знали все. Это были мрачные угрюмые люди – вечно хмурый хромой Макар и его нелюдимая жена Аглая, на лице которой никогда не появлялась улыбка. Бирюки – так звали их местные за глаза, и не только из-за подходящей фамилии, но и из-за их образа жизни.
Никому зла Бирюки не причиняли, но с соседями не особо дружны были. Доводилось кому позвать для какого-то дела Макара, выходил он, непременно показывая недовольство. Ежели какой общий вопрос селом решали, делал мужик то, что от него требовалось, но в беседы ни с кем не вступал. А если слова какие произносил, то будто бы с трудом и не очень-то умеючи.
Как сошлись Макар и Аглая, никто уж и вспомнить не мог. Они будто бы вросли друг в друга и в свой дом – мрачный, неказистый и неуютный. Были у Бирюковых дети, до невероятного похожие на родителей. Сыновья-погодки Глеб и Алексей – оба молчаливые, друг от друга неотличимые. Как и отец – чернявые, косматые с густыми бровями. Помладше была дочь Бирюковых Галина. Она вся в мать пошла – волосы темные, жесткие, глаза серые мрачные, фигурой тощая, будто бы высушенная.
Держались Бирюки вместе – понимали друг друга, казалось, без слов.
Когда у Бирюковых родилась Татка, никто в Шмелихино не знал. Просто однажды стало известно, что в мрачном семействе появилась маленькая девчушка, совершенно не похожая ни на отца, ни на мать. Удивлены были даже Агаповы, ближайшие соседи Бирюковых.
- Мамка, я ж тут такое увидела, что глазам не верится! – воскликнула Нина, старшая дочь Елисея и Анастасии. – Ты давно за забор к Бирюкам не заглядывала?
- Да вообще не гляжу туда, - фыркнула мать, - думаю уж отцу твоему сказать, чтобы оградился от соседей получше. А то ведь как ни посмотрю, то лица угрюмые, то головы косматые нечёсаные. А нет, так Галка, высушенная, как вобла, ходит по двору. И хоть бы кивнула али в улыбке оскалилась. Нет же…Даже не поздоровается.
- Не глядела давно? – ахнула Нинка. – Так вот посмотри, чудо там дивное у них.
- Какое там у Бирюков чудо? – отмахнулась мать. – Свинья весело захрюкала, иль коза потешается над хозяевами?
- Нет, матушка, диво там настоящее, - закивала дочь, - иди погляди.
- Скажешь, дела мне все бросить и бежать к Бирюкам через ограждение заглядывать?
- Бросай, мамка, дела!
- Ну, Нинка, не отцепишься ведь! Если ничего дивного там не увижу, метлой отхожу!
Хотя бранилась Анастасия, а всё ж не сердилась она на дочку по-настоящему. Просто такая она баба была – говорливая, звонкая и очень добродушная. А еще чувствами всегда жила – что на уме, то на сердце и на языке.
Вышла во двор и за дочкой последовала. Нинка тянула мать за руку, привела к тому месту, где лучше всего видно, что у соседей творится.
- Гляди, - шепнула дочь.
Сначала Анастасия и не увидела чудо, зато услышала невероятно чистый, хрустальный голосок, будто колокольчик.
- Да ну, - не поверила собственным ушам Настя и снова прислушалась. Неужто, песню поёт какая-то девчушка? По неясным словечкам понятно, что маленькая.
- Туда, мам, гляди, - шепнула дочь и показал указала рукой в самый угол соседского двора.
Не сдержалась Анастасия, увидев светловолосую девчушку, и ахнула. На вид малышке было два или три года. Её золотистые локоны и открытое по-детски пухлое личико до нелепости не вписывалось в мрачную картину двора. Услышав звук, со стороны соседей, она обернулась и замерла. Ни испуга не было на её лице, ни тревоги – только любопытство.
- Пой, пой, маленькая, - тихонько произнесла Анастасия, но так, чтобы девчушка услышала.
Происходящее казалось нереальным. Малышка, разгуливающая по тёмному двору Бирюковых, будто бы слегка улыбнулась соседками и снова запела. Конечно, это было не Бог весть какое пение – но Анастасия отчетливо слышала строчки про маленькую птичку. Да эта кроха за несколько минут произнесла больше слов, чем все семейство Бирюковых за то время, что жили в Шмелихино.
Загляделась на девчонку Анастасия и не заметила женщина, как во дворе появилась Аглая и сердито прикрикнула на девочку.
- Татка, а ну! – произнесла грозно соседка и кивком головы показала девочке, что ей пора в дом.
Малышка замолчала и послушно последовала, куда приказано было. Когда поравнялась она с Аглаей, та с размаху влепила крохе шлепок – да такой крепкий, что девочка взвизгнула. И хотя возмущена была Анастасия этим зрелищем до глубины души, а всё ж то, что было дальше, задело её куда больше.
- Мама, мама, я петь! – закричала девочка пронзительно и звонко.
Нахмурила Аглая лоб, замахнулась, было, снова на девчонку, но та проворно увернулась и проникла в дом.
- Это дочь Макара что ли? – с изумлением глядя на Нину, спросила Анастасия.
- Не знаю, мам, я никогда эту Тату раньше не видела, - пожала плечами девушка. И как Аглая брюхатой была, тоже не видела.
Анастасия покачала головой. А ведь они не больно-то и обращали внимание на то, что происходило у соседей. Забор между ними был где-то высокий, а где пониже, кое-где редкий, а посередине почти сплошной. За пределами двора Бирюковы редко показывались. Так, ежели, дочурка родилась у них, могли и не знать.
- Хотя странно все это, - покачала головой Анастасия, - девчонка-то совсем на Бирюковых не похожа. Будто не их породы совсем.
Продолжила заниматься своими делами хозяйка, а всё ж ясноглазая кроха с хрустальным голосом-колокольчиком не выходила у неё из головы. Невыносимо и думать было, как такому лучику живется в семье угрюмых нелюдимых Бирюковых.
- Может, и не Бирюковых дочь она вовсе? – предположил Елисей, когда услышал рассказ супруги о маленькой певунье с волосами цвета спелой ржи.
- Откуда ж тогда она? – пожала плечами жена. – Она ж Аглаю мамкой звала, когда та припечатала ей ладонью пониже спины.
Пожал плечами Елисей. Сам он девчонку не видел, потому и не интересно ему было, что там происходит за соседским забором.
А у Анастасии всё сердце не на месте было – так запала ей в душу кроха. Спать ложится – голосок-колокольчик ей слышится. А как жалобно малышка запищала "мама, мама", когда грубая Аглая шлёпнула ни за что прямо во дворе.
На следующий день пошла женщина к старой Прасковье, что соседствовала с Бирюковыми по другой стороне. Завела она разговор о светловолосой дочери Аглаи и Макара – не знает ли бабуля чего?
- А тебе какое дело до их девчонки-то? – с подозрением глядя на Настю, спросила Прасковья.
- Да увидела маленькую, подумалось, не выкрали ли они её у кого, - брякнула Анастасия первое, что в голову пришло, - не похожа ведь она совсем ни на Аглаю, ни на Макара. А ведь другие их дети очень похожи между собой и на мать с отцом.
Нахмурилась Прасковья, покачала головой, сердито проворчала что-то. Но поняла, что соседка от неё не отстанет, потому вздохнула и поведала о том, что знала.
- Аглая-то не местная, не шмелихинская, - начала рассказывать Прасковья, - из Бачановки её Макар привез. Там мать у неё вроде как, сёстры…
- А я и не знала, - с удивлением произнесла Анастасия, - вроде ж как сто лет здесь живут. И похожи, будто два дерева в одном саду.
- Да ни черта ты не знаешь, - проворчала бабка, - бачановская она, не местная. Так вот, пришла весть, будто мать Аглаи при смерти. И пошла она лесом до родного села.
- Вот прямо одна до самой Бачановки? – ахнула Анастасия.
- А на кого ж она детей да двор оставит, коли мужика провожатым брать? – развела руками Прасковья. – Одна и пошла. Говорят, не один день топала, плутала даже.
- А девчонка-то малая откуда? Неужто из Бачановки? Так чья она?
- Да помолчи уж ты, я ведь о том и толкую, а ты перебиваешь! Пришла Аглая в деревню к матери, да к похоронам только поспела. Так и не простилась.
- Ах, печаль-то какая!
- Да уж, печаль… Вот только шла она обратно, а там беглые в лесу прятались.
- Воры что ли?
- И воры, и убивцы! И еще нечисть всякая. Много их было. Так вот не прошла мимо них Аглая, схватили, и... Ой, Настька, лучше уж не говорить тебе, что там было.
- Ах, чего ж ты такое говоришь, Прасковья, неужто посмели…
- Чистую правду толкую я, злодействовали над ней до утра. А Макар, видать, почуял что, да только поздно уж было. Пошёл жену встречать, да и встретил её в рваном платье, обессиленную и…
- Да молчи ты уже, Прасковья! – воскликнула Анастасия, не желая слушать подробности. – Ты-то почём знаешь, если уж никто в Шмелихино ни духом про те события?
- А я всё знаю, - фыркнула бабка, - мимо меня и муха не пролетит. Видела я, как на рассвете Макар жену на руках из леса вынес. Цыкнул на меня тогда, чтоб молчала. И глаза такие страшнющие у него были, аж сердце в пятки ушло.
- Потому, видать, и не разлетелись слухи по селу, - усмехнулась Анастасия, - крепко припугнул тебя Макар.
Прищурила Прасковья глаза и губы плотно сжала. Сама ведь Настя хотела разузнать всё, а теперь еще и насмехается.
- Я ж за бедняжкой и ухаживала тогда, - произнесла бабка, - без меня б померла, как пить дать. А пока рядом с ней была, так и выведала слово за словом, что было в лесу. А ведь Аглашка-то молчунья. То мычала, то скулила, то плакала.
- Ладно, Прасковья, не серчай, - вздохнула Анастасия, - хорошо, что ты была с ней, а то б не миновать беды. Редкий мужик потерпит рядом с собой бабу порченую. А уж заботиться о несчастной – это ведь не дождёшься.
- Да уж, ходил Макар те дни, будто не замечал бедную, - рассказывала Прасковья, - а потом и живот появился у нее. Ясно ж, что от одного из нечестивцев понесла.
Во все глаза глядела Анастасия на соседку. И подумать она не могла, что такая история чуть ли не на глазах у местных жителей произошла. Где-то повезло Бирюковым, что нелюдимые они такие, и гости к ним не ходят. А то ведь прознали бы люди о таком – извели бы несчастную.
- Теперь понятно, почему они дочку прячут от глаз, - произнесла Анастасия, - сразу ж видно, что не их порода.
Прасковья кивнула. Затем нахмурилась и сказала Насте, чтоб шла себе дальше.
- И не спрашивай меня ни о чём больше, - буркнула бабка, - и так сказала тебе лишнего. И не вздумай по селу разносить, держи язык за зубами, иначе беду на меня накликаешь, Макара я боюсь. Зря вот и тебе всё рассказала, да ты же не отстанешь. Да и девчонку скрывать они долго не смогут.
Анастасия и не думала больше расспрашивать Прасковью. Наслушавшись историй от бабки-сплетницы, долго она не могла успокоиться. Сочувствовала Настя бедной Аглае, которой пришлось пережить страшное. Но еще больше щемило сердце от жалости к её дочке. Чутьё подсказывало ей, что светловолосое солнышко с голоском-колокольчиком не ко двору приходится мрачным, нелюдимым Бирюкам.
С того дня взгляд Насти то и дело скользил в сторону угрюмых соседей. Чем бы ни занималась хозяйка, а всё выглядывала, не покажется ли вновь малышка на улице. Будто бы специально Анастасия делами занималась в той части двора, где забор низкий да редкий. Там всё хорошо видно.
- Иди, Нинка к началу огорода, там репу поли, - сказала как-то мать старшей дочери, а сама в другую сторону направилась.
- Девчонку что ль бирюковскую выглядываешь? – спросила Нина.
- А вот не суй нос не в своё дело, - отмахнулась мать, - знай себе, поли да помалкивай.
Сердце кровью у Насти обливалось, ведь понимала она – держат Макар да Аглая малышку взаперти. Не видит кроха ни неба, ни солнышка. А всё лишь чтоб о той ночи позорной не прознал никто. Люди ведь какие – увидят златокудрую девчоночку у чернявых родителей, и начнут пальцем тыкать.
Но невозможно было всё время прятать ребенка в доме, лишь изредка выпуская за порог. Время шло, девочка взрослела, и Агаповы всё чаще видели её во дворе.
- А девчушка чудо, - признал как-то Елисей, - будто бы вообще не бирюковская. Может, родственницу какую приютили?
- Может быть, - неохотно произнесла Анастасия, - но думается мне, что их девчонка, только в прабабку чью-то пошла.
- Бывает такое что ли? – удивился Елисей.
- Да чего ж только на свете не бывает, - кивнула жена и поставила перед мужем похлёбку.
Мать называла малышку по-странному Тата. Казалось, имя такое специально выбрали молчуны-родители, ведь им привычнее было мычать или слоги редкие произносить, чем словами выражаться. Макар никогда к дочери не обращался – её будто не существовало для него.
Старшие братья и сестра, проходя мимо младшенькой, могли толкнуть её, будто бы показывая – чужая ты нам, не наша. И сама Аглая не показывала какого-то тепла к малышке. Родители и старших-то нежностью не баловали, а все ж существовала между ними незримая связь, темная, мрачная, но все же теплота.
Тата же была всем чужой. Как же любила малышка петь! Сколько ни напрягала слух Анастасия, всё не могла уловить, что за мелодия вертится на языке у девчушки. Где находила кроха слова для песни, ведь жила она, считай, взаперти? И общалась при этом лишь со своими угрюмыми, молчаливыми родственниками.
- Не могу я глядеть на это, сил моих больше нет, - жаловалась Настя мужу, наглядевшись за день на то, что происходит за соседским забором.
- Опять за Таткой целый день смотрела? – нахмурился муж. – Дел у тебя, что ль, никаких больше нет?
- Да дела делаются, а глаза, тем временем, сами туда глядят, - вздохнула Анастасия, - солнышко светловолосое в огород выходит, пальчиками травку щиплет, под нос себе напевает чего-то.
- А тебе-то что с того, что напевает? – возмутился Елисей. Надоедать ему стало, в конце концов, что жена только о чужой дочке и говорит.
- Да ведь услышала это Аглая, подбежала к дочке и трясти начала, - запричитала Анастасия, - и ведь чуть душу не вытрясла.
- За что же? – удивился Елисей, который никогда своих детей без дела не наказывал.
- Да ни за что, о том и говорю, - расплакалась Анастасия, - не можется мне терпеть все это.
- Чуется мне, злит Аглаю, что не такая у них дочка, как они сами, - задумчиво ответил супруг, - за то и кидается на девчонку. Для неё песни Таткины это дикость какая-то чужая, бирюковским ушам непривычная.
- А что ж нам делать-то? – всхлипнула Анастасия.
- А ничего не делать, - рассудил Елисей, - не наша Татка дочь, потому ничего не поделаешь. В семью чужую нечего лезть. Для нас они дикие, для них мы не такие. Потому о своих детях лучше пекись, а не о чужих.
С обидой посмотрела Анастасия на мужа. Её дети всегда обласканы и залюблены были. Сыты, обуты и одеты, к труду приучены, в почтении к матери и отцу воспитаны. Чего ж Елисею пенять жене на то, что чужую кроху ей жалко.
- Не серчай, родная, - смягчился муж, - не хочу я, чтоб ты душу рвала за то, что не под силу поправить. Тата чужая. Любима она своими или нет – не наше дело.
Горько вздохнула Анастасия. Понимала она, что верно говорит Елисей, да только как сердцу приказать? Как не смотреть туда, где дитё мучается? И хотя не родная она ей была по крови, а всё ж сердце болело за нее.
Так и хотелось подойти и сказать Аглае:
- Отдай мне свою дочь!
Но она не решалась. Как такое скажешь?
Продолжение