Баловень судьбы с саблей наголо
В галерее героев 1812 года Михаил Андреевич Милорадович стоит особняком. Это был не просто генерал, это был рок-н-ролл в эполетах. Храбрец до безрассудства, щеголь, дуэлянт, любимец армии и женщин, он прожил жизнь так, словно постоянно подначивал судьбу выкинуть какой-нибудь фортель. Происходя из знатного сербского рода, он мог бы спокойно делать карьеру в тёплых столичных кабинетах, но его тянуло туда, где свистят пули и пахнет порохом. Карьера его была стремительной, как атака кавалергардов. В 19 лет — прапорщик на шведской войне, в 26 — уже полковник, командующий знаменитым Апшеронским полком. В 27 — генерал-майор. Сам Суворов, знавший его с пелёнок, разглядел в молодом офицере не только удаль, но и талант, и во время своего легендарного Итальянского похода сделал его дежурным генералом.
Милорадович был настоящим учеником Суворова. Он впитал его науку побеждать, его презрение к шаблонам и его любовь к солдату. В Италии и Швейцарии он был не просто адъютантом при великом полководце, а одним из главных действующих лиц, водя полки в штыковые атаки и проявляя чудеса храбрости. Солдаты его обожали. Они видели, что генерал не прячется за их спинами, а всегда впереди, на коне, с саблей наголо, словно заговорённый от вражеского огня. Он был одним из тех командиров, за которыми идут в огонь и воду не по приказу, а по велению сердца. После суворовской школы были и другие войны. Под Аустерлицем он командовал центральной колонной, пытаясь спасти положение в проигранной битве. На русско-турецкой войне одержал несколько блестящих побед, дослужившись до генерала от инфантерии.
Звёздным часом Милорадовича, как и для всей русской армии, стал 1812 год. В начале войны он формировал резервы, а к действующей армии присоединился прямо перед Бородино. В великой битве он командовал правым флангом, а при отступлении к Москве возглавил арьергард. Именно его хладнокровие и тактическое мастерство позволили армии Кутузова оторваться от наседавших французов и сохранить порядок. А когда Великая армия Наполеона покатилась обратно, Милорадович стал её злым гением. Возглавляя авангард, он шёл по пятам отступающих, не давая им ни минуты покоя. С его именем связаны победы под Вязьмой и Красным, он был одним из героев переправы через Березину. Затем был заграничный поход, новые битвы, новые подвиги. Под Лейпцигом он командовал русской и прусской гвардией. После взятия Парижа стал командующим всей императорской гвардией. Заслуги его были оценены по достоинству — он получил графский титул и репутацию одного из лучших генералов Европы. К 1825 году он был не просто военачальником, а живой легендой, символом славы русского оружия, петербургским генерал-губернатором, человеком, которого знал и уважал весь город, от последнего солдата до императорской семьи.
Заговорщики в мундирах
Пока старые волки вроде Милорадовича наслаждались миром, заработанным в боях, в головах молодых гвардейских офицеров, нахватавшихся в Париже верхушечных идей, зрел опасный винегрет из благородных порывов и чудовищного самомнения. Вернувшись из заграничного похода, эти представители «цвета нации» вдруг обнаружили, что Россия — не салон мадам де Сталь. Их утончённые натуры оскорбляло крепостное право, самодержавие и отсутствие конституции. Вместо того чтобы служить отечеству на гражданском или военном поприще, они предпочли путь тайных обществ и заговоров.
Сначала это были безобидные посиделки за вином, где велись высокопарные разговоры о благе народа, о котором сами спорщики имели весьма смутное представление. Но постепенно салонная болтовня переросла в конкретные планы государственного переворота. Движение раскололось на два крыла. Умеренные «северяне» во главе с Никитой Муравьёвым ещё играли в европейский либерализм, мечтая о конституционной монархии, где они, разумеется, заняли бы ключевые посты. Их программа была красивой на бумаге, но абсолютно оторванной от российской реальности.
Куда дальше шли «южане» под предводительством Павла Пестеля — человека с холодными глазами и амбициями Бонапарта. Его «Русская Правда» была, по сути, сценарием жестокой революционной диктатуры. Пестель не собирался договариваться с монархией — он планировал физически уничтожить всю императорскую семью, включая женщин и детей, чтобы вырвать «заразу» самодержавия с корнем. Это был план, от которого за версту несло якобинским террором.
Что характерно, ни те, ни другие не собирались спрашивать мнения того самого народа, который они собрались «освобождать». Крестьяне и солдаты в их планах были лишь безликой массой, инструментом, который должен был обеспечить им приход к власти. Они свято верили, что достаточно свергнуть царя, и все проблемы решатся сами собой. Эта наивность, помноженная на запредельную гордыню и готовность пролить чужую кровь ради своих абстрактных идей, и сделала их заговор смертельно опасным для страны. Они были не столько героями-освободителями, сколько безответственными авантюристами, готовыми ввергнуть империю в хаос ради собственных политических амбиций.
Утро на холодной площади
Шанс, которого они ждали, выпал неожиданно. В ноябре 1825 года в Таганроге скоропостижно скончался император Александр I. У него не было детей, и наследником престола считался его брат Константин. Но Константин, женатый на польской аристократке нецарской крови, ещё несколько лет назад тайно отрёкся от своих прав в пользу младшего брата, Николая. Об этом отречении знали лишь несколько человек из высшего руководства империи. Страна, армия и даже сам Николай присягнули Константину. Начался период междуцарствия. Константин из Варшавы подтверждать свою присягу не спешил, но и от престола публично не отказывался. Николай, человек жёсткий, но нерешительный, не осмеливался взять власть в свои руки.
Для заговорщиков эта заминка была подарком судьбы. Они решили действовать. План был прост: в день, когда будет назначена новая присяга — уже Николаю, — вывести верные им гвардейские полки на Сенатскую площадь, заставить Сенат и Госсовет отказаться присягать новому царю и обнародовать «Манифест к русскому народу», объявляющий о свержении самодержавия и созыве Учредительного собрания. Диктатором восстания был избран князь Сергей Трубецкой, полковник, герой 1812 года, пользовавшийся уважением в гвардии.
Утро 14 декабря 1825 года с самого начала пошло не по плану. Оказалось, что сенаторы уже присягнули Николаю ранним утром и разъехались по домам. Заставлять было некого. Один из ключевых заговорщиков, Пётр Каховский, который должен был проникнуть в Зимний дворец и совершить цареубийство, в последний момент отказался это делать. А главное — на площадь не явился диктатор Трубецкой. Он то ли струсил, то ли понял всю безнадёжность затеи и просто спрятался, оставив восставших без руководства.
Тем не менее, заговорщикам удалось вывести на площадь около трёх тысяч солдат — лейб-гвардии Московский и Гренадерский полки и Гвардейский морской экипаж. Солдаты, мёрзшие на пронизывающем ветру, слабо понимали, что происходит. Офицеры убедили их, что Николай узурпирует власть, а законный царь — Константин. Поэтому главным лозунгом восставших стал крик: «За Константина и жену его Конституцию!». Многие солдаты, как потом выяснилось, искренне верили, что Конституция — это имя супруги Константина Павловича. Восставшие полки построились в каре вокруг Медного всадника и замерли в ожидании. Заговорщики, оставшись без лидера, растерянно метались по площади, не зная, что делать дальше. Драгоценное время уходило.
Пуля для генерала
Пока на Сенатской площади царила нерешительность, Николай I, преодолев первоначальный шок, начал стягивать к месту мятежа верные ему войска. Их было вчетверо больше, чем восставших. Но новый император не хотел начинать своё царствование с кровопролития. Он решил попытаться решить дело миром и отправил к мятежникам переговорщиков. Сначала митрополит Серафим с крестом в руках пытался увещевать солдат, но его прогнали криками и насмешками. И тогда к восставшим выехал сам Милорадович.
Его появление на площади было для заговорщиков страшным ударом. Для мёрзнущих, растерянных солдат он был не просто генерал-губернатором, представителем власти. Он был их боевым командиром, отцом-героем, живой легендой. Служба в те времена была долгой, и многие из стоявших в каре помнили его в огне сражений, помнили его бесшабашную храбрость и отеческую заботу. Его слово для них значило больше, чем все туманные речи молодых офицеров о свободе. Милорадович, подъехав к каре, зычным, привычным к командам голосом обратился к солдатам. Он говорил им простые и понятные вещи: напоминал о совместно пролитой крови, о славе русского оружия, уверял, что их обманывают, и призывал вернуться в казармы. И солдаты заколебались. Авторитет генерала был огромен. Ещё немного, и они могли бы послушаться его и разойтись.
Заговорщики поняли, что это конец. Терять им было уже нечего. Один из них, князь Евгений Оболенский, начальник штаба восставших, выскочил вперёд и штыком своей винтовки попытался оттеснить лошадь генерала, нанеся ему рану. А в следующий момент раздался выстрел. Это был Пётр Каховский, тот самый, что отказался от роли цареубийцы. Он выстрелил Милорадовичу в спину из пистолета. Генерал получил роковое ранение и покинул седло, опустившись на руки подбежавших солдат. Его унесли в казармы, а оттуда перевезли на квартиру. Умирая, он попросил врачей извлечь пулю. Увидев её, он, по свидетельству очевидцев, с облегчением сказал: «Слава Богу! Эта пуля не солдатская! Теперь я совершенно счастлив!». Он умер в тот же вечер, до последнего веря, что в него не мог стрелять простой русский солдат, с которым он делил костёр и бивуак. Его уход стал точкой невозврата. После этого мирное решение конфликта стало невозможным. Николай отдал приказ применить артиллерию. Несколько залпов картечи рассеяли ряды восставших и положили конец первому в истории России организованному выступлению против самодержавия.
Эпилог в сибирских снегах
Разгром восстания был полным. Начались аресты. В течение нескольких недель были схвачены почти все участники тайных обществ, включая тех, кто даже не был на площади. Всего по делу декабристов было привлечено к следствию 579 человек. Николай I лично руководил допросами, пытаясь понять масштабы заговора. Для суда над мятежниками был учреждён специальный Верховный уголовный суд.
Приговор был суров. Пятерых — Павла Пестеля, Кондратия Рылеева, Сергея Муравьёва-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского — ждал самый суровый приговор. Их жизнь оборвалась на эшафоте, что стало демонстративным актом, призванным показать, что любая попытка посягнуть на основы государства будет беспощадно караться. Более ста человек были приговорены к каторжным работам в Сибири, разжалованы в солдаты и отправлены на Кавказ, в действующую армию.
Так закончилась история декабристов. Их восстание, плохо подготовленное и провалившееся, на первый взгляд, было полным фиаско. Но их идеи не умерли. Герцен позже напишет, что «пушки на Исаакиевской площади разбудили целое поколение». Декабристы стали мифом, легендой.
Но в народной памяти остался и другой, не менее яркий образ, связанный с этим событием, — жёны декабристов. Одиннадцать женщин, представительниц высшей аристократии, добровольно отказались от титулов, богатства и положения в обществе, чтобы последовать за своими осуждёнными мужьями в сибирскую ссылку. Княгини Екатерина Трубецкая и Мария Волконская, Александра Муравьёва и другие — их поступок был воспринят современниками как нравственный подвиг. Они ехали в неизвестность, в суровый край, где им предстояло делить с мужьями все тяготы каторжной жизни. Их самоотверженность и верность стали для русского общества моральным ориентиром, примером любви и долга, который оказался сильнее страха и государственных законов. И, как это ни парадоксально, именно благодаря этим женщинам, их письмам, воспоминаниям и самому факту их присутствия в Сибири, история декабристов из сухого политического факта превратилась в пронзительную человеческую драму, которая волнует умы и сердца до сих пор.