Рубиновый венец 59
Сергей Иванович отпил глоток чая и отставил чашку. На сердце у него было беспокойство за внучку. А Фокины переглядывались между собой, понимая: рано или поздно придётся открыть ему письмо и поставить вопрос ребром.
После завтрака супруги пригласили старика в кабинет и опять участливо помогли присесть. Сергей Иванович сидел в кресле, укрытый шерстяным пледом, глаза его устало следили за язычками пламени, которые играли в камине.
Тамара Павловна переглянулась с мужем. Поднялась и подошла к старику с тихим волнением в движениях. В руках у неё дрожал лист бумаги.
— Сергей Иванович… — голос её дрогнул, — простите, но нам нужно поговорить с вами о деле очень важном.
Старик отклонился назад, внимательно вгляделся в её лицо, и морщины на лбу прорезались глубже.
— Говорите, матушка. Что за дело, раз вы так переменились в лице?
Михаил Константинович подошёл ближе и взял у жены лист. Развернул и отдал Сергею Ивановичу.
— Вот. Сегодня утром мы получили это письмо. Прочтите.
Старик поднёс свечу ближе и медленно пробежал глазами строчки. Его пальцы явственно задрожали, а дыхание стало тяжелее. Он перечитал вслух отрывок, сухим голосом:
— «…должница… оставленные долги… продвижение в свете — обман…»
На миг наступила тишина. Старик отложил бумагу и прикрыл глаза. Казалось, что на его плечи легла неподъемная тяжесть.
— Да, — произнёс он наконец, низко наклонив голову. — Это правда… Георгий Петрович, мой зять, оставил после себя долги. Большие. Об этом знали тогда немногие, и я надеялся, что годы сгладят… но видно, нашлись те, кто помнит и желает зла.
Тамара Павловна присела рядом и осторожно коснулась его руки. В глазах её стояли слёзы.
— Но ведь теперь, если это станет известно… нас втянут в скандал вместе с вашей внучкой…
Михаил Константинович кивнул, лицо его оставалось мрачным и жёстким.
— Не только вашу внучку, Сергей Иванович. Наш дом тоже. Станем в свете посмешищем — скажут, будто мы сознательно ввели общество в заблуждение.
Старик обхватил голову ладонями.
— Боже мой… и вправду, тяжкая ошибка. Не следовало мне надеяться, что прошлое останется забытым.
Он умолк, дослушивая мысленный упрёк своего же сердца. Потом поднял глаза, в которых блеснула решимость.
— Надо возвращаться в наше имение. Здесь, в Петербурге, я Машу не уберегу. Для неё эта жизнь — слишком жестокое испытание.
Фокины молчали: в их взглядах мелькало и согласие, и боль. Решение, сказанное Сергеем Ивановичем, казалось единственно возможным среди надвигавшейся бури.
Мария лежала в постели и смотрела в потолок. За дверью слышались голоса, кто-то ходил по коридору, звенела посуда. Дом жил своей жизнью, а она будто выпала из неё. Проклятое письмо лежало под подушкой и нещадно жгло своим содержанием.
Весь день она не вставала.
К вечеру в дверь постучали. Мария быстро спрятала письмо под подушку.
— Войдите.
Заглянула Тамара Павловна с подносом, на котором дымилась чашка бульона.
— Машенька, как дела? Ты уже полдня не встаёшь. Мы волнуемся.
Мария кое-как села. Ей очень хотелось всё рассказать, попросить помощи. Но те слова из письма она выговорить не могла.
— Спасибо. Просто плохо себя чувствую.
Тамара Павловна поставила поднос и села на край кровати. Смотрела ласково, по-матерински, Мария чуть не расплакалась.
— Что-то случилось? Ты совсем другая стала. Может, поговорим?
— Нет, всё хорошо. Просто плохо себя чувствую.
Тамара Павловна погладила её по руке.
— Знаешь, я была молодой девушкой. Понимаю, как бывает тяжело. Иногда кажется, что весь мир рушится. Но поверь, нет такой беды, которую нельзя пережить.
Мария отвернулась к окну.
— Я понимаю, — проговорила Мария. — Но сейчас просто хочется побыть одной.
Тамара Павловна ещё посидела, потом вздохнула и встала.
— Ладно, отдыхай. Если что — зови. Мы все тебя любим. И помни — любую беду можно пережить, если не оставаться с нею наедине.
Когда она ушла, Мария опять достала письмо. Читала раз за разом, надеялась, что слова изменятся или исчезнут. Но нет. Всё то же самое, жестокое и холодное.
Два дня. Всего два дня, чтобы принять решение. Либо она пишет Вольдемару отказ и уезжает навсегда. Либо её имя и имя деда будут опозорены. Выбор был жестокий. И нужно что-то решать.
К вечеру Мария окончательно поняла: выхода нет. Она встала с постели, подошла к окну. За стеклом валил снег, и мир казался белым и чистым. А у неё внутри всё было грязно и страшно.
Вольдемар... Она закрыла глаза и представила его лицо. Как он смотрел на неё на балу, как танцевал, как шептал нежные слова. И всё это надо убить. Собственными руками.
А что если не послушаться? Что, если плюнуть на угрозы и остаться? Тогда завтра или послезавтра весь Петербург будет сплетничать о том, как она приходила к мужчине в пустой дом. О том, что была наедине с Вольдемаром несколько часов. Скажут, что она блудница. Что продалась за красивые платья и выходы в свет.
А дедушка? Бедный, больной старик не переживёт такого удара. И Фокины... Добрые люди, которые приняли её, как родную дочь. Их тоже втянут в скандал. Скажут, что они покрывали распутную девицу, обманывали общество.
Мария присела на подоконник, прижала лоб к холодному стеклу. Слёзы катились по щекам, но она их даже не замечала. Думала только об одном: где взять силы, чтобы написать Вольдемару жестокие слова.
В коридоре послышались шаги, но человек прошел, не останавливаясь. Мария была совсем одна. Варвара уехала с Алексеем Ивановичем. Сейчас ее так не хватало. Как она будет без неё дальше? Тамаре Павловне не расскажешь. Дедушка болен и стар. Некому довериться, некого попросить о помощи.
Мария подошла к столу, взяла перо. Надо писать это проклятое письмо. Но рука дрожала, и чернила расплывались на бумаге. Как можно словами убить любовь? Как разбить сердце человека, которого любишь больше жизни?
Ночь была долгой и мучительной. Мария так и не сомкнула глаз, лежала и слушала, как часы на каминной полке отбивают четверти. Каждый удар приближал её к роковому моменту.
К утру она окончательно поняла: выбора нет. Надо переписать это проклятое письмо. Пусть лучше она сама убьёт их любовь, чем кто-то другой сделает это ещё более жестоко. Она покинет столицу. Но надо свой отъезд как-то объяснить дедушке. Как это сделать? Сергей Иванович не поймет её. А Фокины? Как им смотреть в глаза? Они так много для неё сделали. Щеки Марии горели от стыда. Она собралась с духом и утром пошла к Сергею Ивановичу.
Мария долго стояла под дверью дедушкиной комнаты, собираясь с духом. Надо было что-то сказать, но как объяснить, не выдав правды? В конце концов она тихонько постучала.
— Войдите.
Мария переступила порог. Сергей Иванович сидел с книгой в руках, но при виде внучки отложил её и вздрогнул.
— Дитя моё... ты словно за ночь постарела.
Действительно, тени под глазами, осунувшееся лицо, какая-то потерянность во взгляде выдавали то, что девушка пережила трагедию.
— Дедушка, я... — начала Мария и вдруг не смогла больше держаться.
Слёзы полились сами собой. Она прижала руки к лицу и расплакалась — так накопившееся горе выходило наружу.
Сергей Иванович поднялся, обнял внучку за плечи.
— Тише, тише, родная. Что случилось? Кто тебя обидел?
Но Мария только качала головой, не в силах произнести ни слова. Старик смотрел на неё и всё понимал без объяснений. Кому-то понадобилось растоптать его девочку. Кто-то травил её, доводил до такого состояния.
— Садись, — мягко сказал он, усаживая внучку в кресло. — Не говори ничего, если не можешь.
Он налил стакан воды, подал ей, сам присел рядом.
— Мария, — произнёс он тяжело, — я не знаю, кто мог узнать о нашем долге. Но нам нужно уехать. Наш дом в губернии. Тебе там будет спокойнее. Вольдемар, если захочет, может приехать туда.
Мария мало чего понимала. Но слова о возвращении принесли облегчение. Не нужно ничего рассказывать, дед сам принял решение, предложил то, что ей было необходимо.
Мария кивнула, вытирая слёзы. Дедушка не знал правды, но его решение спасало её. Завтра она выполнит требования шантажиста, а послезавтра они уедут. Навсегда.
— Спасибо, — прошептала она.
Сергей Иванович погладил её по волосам, как в детстве.
— Всё будет хорошо, дитя моё. Всё будет хорошо.
Мария вернулась в свою комнату. Умылась холодной водой из кувшина, привела в порядок волосы. В зеркале отразилось бледное лицо с потемневшими глазами. Она выглядела так, будто болела несколько недель.
Достала письмо. Внизу, после всех страшных слов, был приписан текст, который она должна была переписать своей рукой для Вольдемара. Каждое слово было продумано, чтобы причинить ему максимальную боль.
Мария села за столик, взяла чистый лист бумаги. Рука дрожала.
Она стала аккуратно переписывать чужие жестокие слова. Каждая буква давалась с трудом, каждое предложение резало сердце.
Когда письмо было готово, Мария перечитала его. Холодные, равнодушные фразы о том, что она ошиблась в чувствах, что всё было лишь игрой... Неужели Вольдемар поверит в это? Неужели подумает, что она способна на такую ложь?
Мария запечатала письмо, оставила на тумбочке. Оно исчезло так же незаметно, как и появилось предыдущее.
Всё. Теперь оставалось готовиться к отъезду. Собрались быстро. Фокины подарили Марии Феклу и все наряды, что для неё покупали .
Расставались со слезами.
Михаил Константинович хмурился, стараясь держаться. Все понимали, что уезжая сейчас, Мария может потерять Вольдемара навсегда.