Вера Николаевна поднималась по лестнице медленно, считая ступеньки — привычка с детства. В руках тяжёлая сумка с лекарствами, в груди покалывает. Две недели в больнице выбили из колеи, но врач сказал — дома восстанавливаться будет легче.
На третьем этаже остановилась. В её квартире горит свет, слышны голоса. Александр, Марина, Елена и Игорь — все четверо. Странно, она же просила только проверить, всё ли в порядке.
У двери замерла, ища ключи в сумке. Говорят громко, не ждут её возвращения. Я случайно подслушала их разговор.
«Мама же всё равно долго не протянет. Что мучить старуху в этой однушке? Лучше оформить дом престарелых, а квартиру продать быстрее.»
Марина. Невестка, которой год назад Вера Николаевна подарила золотые серьги покойной матери.
«Точно. Разделим поровну — на четверых прилично выйдет. У меня кредит висит, у Елены ипотека. А маме в доме престарелых лучше будет — уход, лечение.»
Сын. Александр. Тот самый, ради которого она работала на двух работах.
«А завещания у неё нет? Надо бы проверить документы.»
«Да что ты, Игорь. Мама не из таких. Она думает, мы её от чистого сердца любим.»
Елена хихикнула. Дочка, которой полгода назад Вера Николаевна отдала последние сто тысяч на ремонт.
«Наивная всегда была. Помните, как в девяностые последний рубль нам отдавала, а сама на хлебе сидела?»
«Ну да. А теперь пенсию тратит на какие-то дорогие лекарства. Лучше бы нам помогала внуков поднимать.»
Сумка выскользнула из онемевших пальцев. Пластиковые баночки покатились по полу.
Внутри замолчали.
«Что это было?»
«Соседи, наверное.»
Вера Николаевна собрала лекарства и спустилась вниз. Села на скамейку во дворе. Руки дрожали — не от болезни.
Утром вернулась домой как ни в чём не бывало. Александр встретил у двери с пакетом продуктов.
«Мам, ты что так рано? Мы договорились — я тебя завтра заберу.»
«Соскучилась по дому.»
Улыбнулась привычно. Сын не заметил, что улыбка стала другой.
«Как самочувствие? Может, всё-таки к Елене на недельку? Там присмотр, а тут одна...»
«Дома стены лечат, Саша.»
«Ну смотри. Только если что — звони сразу.»
Ушёл, проверив лекарства и телефон. Заботливый сын.
Вера Николаевна села в кресло у окна. Тридцать лет в этой квартире. Каждая вещь — память. Диван, где читала им сказки. Стол, за которым делали уроки. Шкаф с детскими фотографиями.
А они уже всё поделили. Спокойно, по-деловому.
Вечером звонок.
«Мам, как дела? Саша говорит, ты какая-то странная была.»
Елена. Значит, переговорили уже.
«Нормально, доченька.»
«А где ты документы держишь? На всякий случай, если понадобятся.»
«В шкафу, как всегда. А что?»
«Да так. Порядка ради. Мало ли что в жизни случается.»
После разговора Вера Николаевна достала папку с документами. Свидетельство на квартиру — получила пятнадцать лет назад, когда приватизировали. Тогда дети уговаривали: «Мам, обязательно на себя оформляй. Мы не жадные».
Не жадные.
За стеной негромко говорил телевизор — Тамара Петровна смотрела новости. Соседка. Пять лет каждый день спрашивает о здоровье, помогает с сумками, приносит лекарства из аптеки. Просто потому, что рядом живёт одинокая женщина.
Дети звонят по воскресеньям. По расписанию.
Три дня Вера Николаевна ходила как в тумане. Александр заглядывал вечерами — проверить, как дела. Елена звонила — поинтересоваться здоровьем. Марина даже пирог принесла.
И всё это время Вера Николаевна видела их по-новому. Замечала, как оценивают взглядом обстановку. Считают.
На четвёртый день набрала номер нотариуса.
«Можно записаться? По поводу завещания.»
«Тамара Петровна? Зайти можно? Поговорить надо.»
Соседка налила чай, села напротив.
«Что случилось, Вера?»
«Хочу квартиру тебе завещать.»
Тамара Петровна поперхнулась чаем.
«Ты что? У тебя дети есть!»
«Есть. Они мой уход уже планируют. И дележ квартиры.»
«Не может быть...»
«Сама слышала. А ты пять лет рядом. Без расчёта. Просто потому, что сердце у тебя доброе.»
«Вера, подумай ещё. Это же твои дети...»
«Мои дети меня уже похоронили. Осталось только оформить.»
Через месяц Тамара Петровна сидела в нотариальной конторе, не веря происходящему.
«Вера Николаевна Петрова завещает вам квартиру и сумму на банковском счету. Также двадцать тысяч рублей передаётся дому престарелых.»
Нотариус говорил сухо, но в глазах читалось сочувствие.
«Она что-то объясняла?»
«Оставила письмо. Для родственников.»
В коридоре толпились наследники. Александр, Марина, Елена, Игорь. Лица злые, растерянные.
«Тамара Петровна, это ошибка какая-то! Мать не могла так поступить!»
Александр кричал, не стесняясь посторонних.
«У нас права есть! Мы родные дети!»
«Права?» — Тамара Петровна протянула конверт. — «Вот письмо от вашей матери.»
Елена вскрыла дрожащими руками:
«Дорогие дети. Не ищите ошибок — я всё слышала у двери. Как обсуждали мой уход из жизни и дележ квартиры. Как планировали дом престарелых. Тридцать лет берегла эту недвижимость для вас. А вы всё поделили, пока я жива.
Тамара Петровна была мне настоящей дочерью. Пусть квартира согреет её старость.
Желаю вам понять, что такое настоящая забота. Может, ваши дети будут добрее.»
Тишина.
«Мы будем обжаловать,» — процедила Марина.
«Обжалуйте,» — спокойно ответила Тамара Петровна. — «Мать всё предусмотрела. И была в здравом уме.»
Они ушли, обсуждая юристов. А Тамара Петровна осталась с ключами от квартиры подруги.
Вечером зажгла свечку у фотографии Веры Николаевны:
«Прости их, если сможешь. Ведь когда-то они были детьми, которых ты так любила.»
На столе лежала записка: «Живи с радостью. Ты заслужила».
Прошёл год. Александр и Елена так и не навестили могилу матери. Зато Тамара Петровна приходит каждое воскресенье, приносит цветы и рассказывает новости.
А в квартире теперь пахнет пирогами и звучит смех — Тамара Петровна часто принимает внуков. Тех самых, которые раньше приходили к Вере Николаевне только на большие праздники.
Дети до сих пор считают завещание несправедливым. Но справедливость, как оказалось, понятие относительное.