1943 год.
Иван очнулся хмурым днём. Днем, наполненным сквозняками, лихорадочными вздохами со всех сторон. Его тело было чужое, непослушное, будто не его вовсе. Руки и ноги шевелились с трудом. Малейшее движение вызывало волну боли. Он видел полутёмный потолок, тени на побелке и много кроватей с ранеными.
Он попробовал что-то сказать, но вырвался только стон.
– Кажется, Иван пришел в себя, - крикнул кто-то.
Явился худой врач с уставшим лицом и женщина в белом халате.
— Ожил, товарищ солдат? — спросил доктор, - сейчас мы тебя осмотрим. Как зовут? Как себя чувствуешь?
Иван долго подбирал слова — язык казался чужим.
— Где я…?
— Тихо, не спеши, — сказал врач. — Ты в госпитале. Три дня назад привезли тебя солдатики. Имя они сказали: Иван. Больше ничего. Документов никаких. Ну лежи. Может, ещё вспомнишь. Главное — живой. И это чудо. С такой кровопотерей выжить не каждому удается. Повезло, -доктор провел осмотр. Встал.
Женщина принесла кружку с теплым чаем.
— Попей. Мария я. Санитарка тут.
Он попробовал пить. Руки не слушались — только с помощью тети Маши осторожно, помаленьку стал глотать жидкость. Жгло во рту, а где-то под ложечкой теплело от чужой заботы.
— Тебя сильно зацепило, — сказала женщина устало. — Видимо с поля боя медсестричка вытащила.
Танки… Сталь… Шум… На минуту у него что-то мелькнуло в разуме — лязг металлических гусениц, грязь на сапогах, резкий крик: «Иван! Держись!» — и исчезло.
Он откинулся на подушку и закрыл глаза, чтобы не выдать слезы, которые вдруг подступили к горлу.
— Ну-ну, — шепнула тётя Маша, — ты теперь тут. Всё остальное потом. Главное, что живой…
Тётя Маша подходила часто, задержалась у кровати. Не уходила. Все пыталась помочь.
— А снится тебе что? Вдруг вспомнишь, кем был?
Иван отрицательно качал головой: нет, не помню. Совсем ничего— только пустота.
***
Тёплый летний вечер разливался над городом — золотисто-медовые лучи заливали окна старенькой квартиры, где уже месяц жил невысокий, крепкий мужчина, которого звали Иваном. В его голосе всегда звучало что-то мягкое, домашнее, а в глазах стояла растерянность, как у человека, случайно попавшего не на свой вокзал….
Ивану было непросто. Он так ничего и не вспомнил. Из госпиталя его забрала санитарка Клавдия Николаевна, чей сын не вернулся с фронта. Она и её верная подруга Анфиса Сергеевна составляли письма в часть, в которой служил солдат. Надеялись, может, откликнется кто, может, подскажут, дадут хоть какую ниточку надежды. Он каждый раз слушал их шёпот за дверью и внутренне сжимался: быть обузой — страшно.
Потому заставлял себя утром вставать. Поначалу сутуло сидел на лавке, ходил в сарай, перебирал чужие молотки и отвёртки. А потом — старенький табурет распался на части, и Иван, сам не зная как, починил его. Аккуратно, надёжно, словно сто лет делал это.
С тех пор стулья, этажерки, табуреты появлялись в хозяйской мастерской. Иногда он ловил себя на особом ощущении — в ладони деревяшка казалась тёплой, пахла солнцем, и на душе будто наступала весна…
Клавдия смотрела, хвалила, подбадривала.
- А может, их на рынок. Глядишь, кому-то надобны станут.
Иван согласно кивнул. В первый же свой поход продал две табуретки. Деньги отдал хозяйке. На душе стало легче – себе на кусок хлеба заработал.
Клавдия не попрекала. Заботилась. Видела – Иван становится крепче, сила возвращается.
- Ничего, потерпи, вспомнишь.
Иван уже начал отчаиваться. Прошел уже год, как жил квартирантом, а из прошлой жизни так ничего и не знал. Даже свою фамилию.
В то воскресенье Иван набросил куртку и взял три новеньких стула и отправился на базар. Он теперь каждый базарный день носил свои изделия на продажу. Клавдия заботливо сложила в платочек бутерброд, сунула в карман — как матери делают своим сыновьям.
Он благодарно кивнул и шагнул за порог.
Толпа на рынке напоминала пестрое лоскутное одеяло: голоса, смех, ругань.
Иван бодро расставил свои стулья: крепкие, свежие. Его уже здесь знали, кто-то даже что-то заказывал или просили прийти домой подремонтировать мебель. Иван никому не отказывал. Был даже рад. Новое общение и знакомства заполняли пустоту.
Иван заметил, как какой-то мужчина пристально на него смотрит. Даже было как то не по себе. Мужик подошел ближе.
— Да неужто ты, Кортунов? Иван Кортунов?
— Простите… — Иван невольно отшатнулся. — Вы, кажется, ошиблись.
— А вот и нет, — спокойно ответил мужчина, шагнул ближе, — я таких не забываю. Ты погляди на меня. Пётр Мизин. Помнишь, под Шумячами в шалаше лежали после боя? Я тогда сильно ранен был, на тот свет готовился, а ты всю ночь рядом сидел и шептал: «Выдержим, Петруха, Марьино нас дождётся».
У Ивана судорожно дёрнулись пальцы. Слова — «Петруха», «Марьино» — звенели где-то в висках древним колокольчиком.
— Марьино… Ты… — он вдруг сглотнул, ком в горле вырос моментально. — Я… да я…
— Кортунов! Точно ты, живой! — Пётр вскинул руки, хлопнул Ивана по плечу — крепко, по-солдатски. — Сказано же: земляк всегда узнает земляка!
Иван стоял ошарашенный, будто получил удар молнии.
— Откуда… откуда ж вы меня вспомнили? — голос его сорвался.
— А как тебя забудешь? Да мы ж в одном окопе молились, чтоб живыми выбраться. Ты всегда про своё говорил: «Вот вернусь в Марьино, заживём с моей Шуркой, дом поставим». А потом… в том бою нас всех раскидало. Тех, кто в живых остался перебросили на другой участок. Тебя уже не было. Я все узнать пытался, что с тобой. Да время горячее пришло.
Мы же с тобой из под Тулы. Только ты Марьинский, а я из Козловки. Считай земляки.
Иван вдруг вспомнил запах мокрого сена, крыльцо, на котором босиком грел ноги, женский смех.
— Из под Тулы… Кортунов… — промолвил он тихо, и в этот момент волна тепла словно разлилась по телу — теперь у него есть хоть что-то, есть имя и дом.
— Я думал, и нет тебя уж на белом свете, — Пётр вздохнул. — А гляди, судьба… Ты жив, Иван. А чего здесь? Женился что ли?
Иван смотрел на Петра — на его морщины, седину, тёплый взгляд, и впервые за долгие месяцы на глазах у него выступили слёзы. Он вытер их ладонью — смущённо, быстро, чтобы никто не заметил.
— Спасибо… Петруха… — выдавил он. — Ты меня, считай, снова родил.
- Что с тобой, Иван? Молчишь чего?
- А я ведь не помню ничего, - смущаясь ответил он.- В госпитале долго лежал. Потом меня санитарка госпитальная приютила.
Пётр крепче сжал плечо боевого друга, по-мужски, не особенно стесняясь лишних чувств.
-Держись, браток, - он замолчал, справляясь с волнением. - Родина тебя позовёт, Иван. Теперь знаешь, где твой дом.
Шум рынка отступил, у Ивана, впервые за долгое время, сердце наполнилось светом и верой: есть у него свой дом! Есть!
Иван через три дня уже был в Туле. Дальше автобусом до районного центра. Потом до Марьино – пешком. В руке он сжимал узелок с гостинцами. Дошел быстро.
Деревня показалась ему чужой.
У крайнего дома на завалинки сидела женщина — в платке, с морщинистым лицом.
— Простите, где тут дом Кортуновых ?
Женщина сощурилась.
— А ты кто будешь, сынок?
И вдруг её глаза наполнились светом — словно ставни стали нараспашку. Она приподнялась, руки задрожали:
— Да ты… Неужели… Иван?! Иван Кортунов?! Господи милостивый, живой, значит!.. — голос её дрогнул.
— Живой, — выдохнул он, и тут же пожал плечами. — Только ничего не помню.
Женщина теребила его рукав, аккуратно, как будто боялась разомкнуть наваждение:
— На тебя же мать похоронку получила… — она не договорила, лишь рукой махнула: велела идти с ней.
Свернули к дому, старушка стукнула в стекло.
На пороге тут же появилась женщина. Не мигая, смотрела на гостя, будто боясь поверить.
— Ванечка... — прошептала срывающимся голосом, по щекам катились слёзы. — Сыночек мой, живой…
Она бросилась к нему навстречу, по-матерински, крепко обняла, вцепилась обоими руками.
— Мама… кто там? – на крыльце появилась девчонка - подросток. - Господи… брат! — воскликнула она, бросилась в объятия Ивана, по-детски наивно, охваченная неверием и восторгом.
— Я… простите, — торопливо оправдывался он, оглядывая всех — будто пытаясь узнать их впервые. — Я не помню…
Вошли в избу. Мать не могла оторваться от сына. Изба постепенно наполнялась голосами и чужими лицами: соседи, односельчане.
— Иван вернулся… Не ждали, похоронка пришла — а он вот… живой…
Люди вспоминали, что было до во йны, рассказывали наперебой. А он стоял среди них — растерянный, с горящими щеками. Память ещё не вернулась, но в гуще родных голосов, в тепле объятий он вдруг понял: душа его снова здесь, дома.
--
Время шло, а память не торопилась возвращаться. Иван хлопотал по хозяйству. А в свободные минуты уходил на речку.
Однажды он долго сидел у реки, наблюдая, как рыба у самой поверхности глотала воздух. Мысли шли кругами — и все куда-то исчезали, не оставляя следа.
— Какую же шутку ты со мной сыграла, во йна... — вдруг вырвалось вслух. В ответ только ветки зашептали: «Да, Ваня...»
Он медленно поднялся. Побрел домой.
И тут — будто кто-то резко дёрнул за нитку памяти:
— Ваня!
Он оглянулся. Сердце ёкнуло. На тропинке стояла девушка — простая, с косами за спиной.
— Шурка? — выдохнул он.
Она шагнула к нему навстречу. Он — к ней. Сердце сбилось с ритма.
— Шурка! — закричал он вдруг. Он бросился к ней, обнял: крепко, как держат самое дорогое в жизни. Её руки обвились вокруг его шеи — дрожали, но держали с силой.
Он отодвинул ее, заглянул в глаза. И вновь прижал к себе.
— Шура… Как ты? — спросил, наконец, задыхаясь.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Да так… хорошо… Из города приехала, а мне говорят, что ты вернулся. Живой.
В ту ночь Иван долго не мог уснуть. За окном сыпал мелкий дождь, половики на полу пахли полынью, в печи тихо потрескивал огонь. Он лежал, глядя в темноту, и в голове всплывали обрывки: детские сапоги по щиколотку в грязи, редкие лопухи на огороде, голос матери, такой же мягкий, как у Шуры. Всё это не складывалось в чёткую картину, но стало теснить серую пустоту внутри него.
На другой день они вновь сидели на берегу.
— Ты… не всё помнишь, да? – спросила Шурка.
— Иногда, — сказал он вдруг, — будто сны приходят. Лица, запахи… И твое лицо. Ты — всегда улыбаешься.
Она засмеялась, слёзы выступили на ресницах.
— Может, я не всё о себе помню… но с тобой — всё вспомнится, в этом Иван уже был уверен.
Они сидели на сырой траве, прижавшись друг к другу, и разговаривали: о жизни, о во йне, вспоминали соседей, старую учительницу, рыжего кота, которого гоняли на чердак, о сладком каравае, который мама пекла на Пасху…
Память возвращалась. Хотелось смеяться и плакать одновременно.
— Шур… Давай больше не разлучаться, — едва слышно вымолвил он.
— Давай… — ответила она и спрятала лицо у него на груди.
***
Через пару недель, в самый весёлый день мая, Иван и Шура сходили в сельсовет. Расписались. Свадьбу гуляли скромно: на столе была картошка в мундире, огурцы из кадки, алюминиевые кружки, да соседская гармошка.
А за окнами снова пошёл тихий тёплый дождь.
Память возвращалась вместе с дождём: тихо, капля за каплей. И каждый раз, когда он смотрел на Шуру, чувствовал — вот же, всё на месте.
Тепло, семья, свой дом. Заново найденная жизнь.
Интересные истории можно найти здесь: https://t.me/+Gtlo_ZB9JktiMDM6