Глава 8.
Тишина в кабинете Османа стала хрупкой, как тонкий лед. Она была нарушена тихим шепотом, полным бесконечной, вселенской боли. Это был голос Бала-хатун, обращенный не к мужу, не к страже, а к женщине, стоявшей на коленях в цепях.
«Елена… почему?» – прошептала она, и в этом вопросе было не обвинение, а крик раненой души. Услышав голос своей единственной подруги, Елена вздрогнула. Ее яростная, гордая маска, которую она держала перед Османом, рассыпалась в прах.
Она подняла на Бала свое заплаканное, искаженное лицо, и впервые в ее глазах мелькнуло нечто большее, чем ненависть – тень чудовищного, непоправимого раскаяния.
Она предала не врага, которому ничем не была обязана. Она предала единственного человека, кто видел в ней не византийскую аристократку, не пленницу, а просто женщину.
– Прости меня, – прошептала она, и это слово было труднее, чем вся ее яростная исповедь.
Бала, не обращая внимания на Османа и его воинов, шагнула вперед и опустилась на колени перед Еленой.
– Я плакала с тобой о твоем горе. Я качала твоих детей, когда им снились кошмары. Я назвала тебя сестрой, – говорила Бала, и ее тихий голос отдавался в оглушительной тишине. – Разве все это было ложью?
– Нет… – задыхаясь от рыданий, ответила Елена. – Это было единственной правдой в моей жизни здесь. И поэтому мое предательство так черно. Поэтому ему нет прощения…
Осман смотрел на эту сцену, и его сердце, еще мгновение назад бывшее холодным, как камень, дрогнуло. Он понял, что это не просто суд над предателем. Это суд над душами, опаленными войной. И он, правитель, не мог вынести свой приговор в одиночку, руководствуясь лишь гневом и законом.
Он созвал тайный совет. Но это был не совет войны. Это был совет справедливости. В его кабинете собрались те, чья мудрость и верность были им проверены. Тургут, олицетворявший закон воина. Аксунгар, знавший все о тенях и предательстве. Кёсе Михал, чья кровь была греческой, а душа – верной Осману. И впервые в таком качестве – его жены, Бала и Малхун. Ибо речь шла о судьбе женщины, и их голос был важен.
– Предательство есть предательство, – сказал Тургут первым, и его голос был тверд, как сталь его секиры. – Она знала, что делает. Она хотела твоей смерти, мой Бей. Она хотела гибели нашего государства. Если мы проявим слабость сейчас, завтра у нас будет десять новых предателей, уверенных в своей безнаказанности. Закон должен быть тверд и ясен. Смерть.
– Казнь необходима, – поддержала его Малхун. Но ее взгляд был холоден и расчетлив. – Но ее нужно использовать как урок. Это должен быть публичный суд. Чтобы все в Бурсе, и тюрки, и греки, видели своими глазами: измена государству карается смертью, кем бы ты ни был. Это укрепит твою власть, мой Бей. Это покажет всем, что твоя печать – не просто красивый узор, а знак неотвратимого правосудия.
– А я думаю иначе, – вмешался Кёсе Михал. – Казнь знатной греческой аристократки, даже предательницы, вызовет страх и ропот среди нового населения Бурсы. Они решат, что милосердие Османа-бея закончилось, и началась тирания. А вот неожиданное прощение… оно может показать им, что вы – не очередной завоеватель, а истинный Государь, чья мудрость выше мести.
Бала все это время молчала.
– А ты что скажешь? – спросил ее Осман.
– Я скажу, что душа этой женщины отравлена горем, – тихо ответила она. – Казня ее тело, исцелишь ли ты ее душу? Или свою собственную? Истинная сила правителя не в том, скольких он казнит, а в том, скольких он способен спасти от тьмы. Я прошу не о прощении. Я прошу о милосердии.
Осман выслушал всех. Четыре мнения. Четыре правды. Меч. Государство. Политика. Милосердие. Он, как правитель, должен был найти путь между ними. Он долго молчал, и все ждали его решения.
***
На следующий день Елену снова привели к нему. В зале была и Бала-хатун.
– Елена, дочь рода Палеологов, – начал Осман, и его голос был спокоен и весом. – Ты признана виновной в измене и заговоре с целью убийства. По закону воинов и по закону государства, твое преступление карается смертью.
Елена закрыла глаза, готовясь принять приговор.
– Но, – продолжил Осман, – я вижу в твоем сердце не только яд предательства, но и муки горя, которые его породили. Я слышал совет мудрых. И я выбираю путь, который, как я верю, угоден Всевышнему. Я дарую тебе жизнь.
Елена в изумлении открыла глаза. Бала ахнула.
– Но ты не можешь оставаться здесь, – твердо сказал Осман. – Твое присутствие в Бурсе – это вечное напоминание о предательстве и боли. Ты и твои дети будете с почетом отправлены в отдаленный женский монастырь высоко в горах Улудага. Там, в тишине и уединении, ты до конца своих дней будешь молиться о прощении своей души и о душе твоего господина, которому ты была так отчаянно верна. Это мой приговор.
Решение Османа потрясло всех. Тургут и Малхун были недовольны, но подчинились. Кёсе Михал восхитился его политической мудростью. А Бала… она плакала, но это были слезы благодарности.
Весть о невероятном милосердии правителя разнеслась по Бурсе, вселив в сердца греков не страх, а трепетное уважение.
Вечером того же дня Осман стоял на балконе своего дворца вместе с Бала.
– Ты поступил, как истинный Государь, мой Бей, – прошептала она. – Ты показал, что твоя справедливость выше мести.
– Милосердие – это не слабость, Бала, – ответил он, глядя на звезды. – Это – самое сильное оружие. Но оно и самое опасное.
– Что ты имеешь в виду?
– Я сохранил ей жизнь. Но шпион Василий все еще в городе. И он донесет в Константинополь не о моей силе, а о моем «мягкосердечии». Великий дука Алексей не оценит моего благородства. Он решит, что я – слабый, сентиментальный варвар, которого можно сломить, играя на его чувствах.
Он не остановится. Наоборот. Мое милосердие к Елене он воспримет как приглашение нанести новый, еще более сильный и коварный удар. Мы выиграли этот бой за душу Елены. Но я, возможно, только что спровоцировал начало настоящей войны за душу всего нашего государства.
Осман-бей сделал свой выбор – милосердие вместо мести. Но прав ли он? Не станет ли его доброта в глазах коварного врага признаком слабости?