Ленинград. Январь 1942 года.
- Всё, всё вытащили! - Тамара плакала, сидя на ступеньках в подъезде.
Елена с жалостью посмотрела на соседку. Да уж, беда... Лишиться хлебной карточки в такой голод - то еще испытание.
- Мало того, что карточки хлебные вытянули, так еще и документ мой! Как мне в эвакуацию теперь попасть? Кто меня пропустит? - Тамара рыдала, а сердце Елены еще сильнее сжималось от жалости.
Соседка и её дети одни из тех в доме, кому повезло попасть в списки эвакуированных. А вот Лена не могла даже в список попасть - она работала в госпитале, кто же выпустит из города медика, когда помощь нужна практически каждому второму?
Лена ждала разрешение на выезд дочери и сына. Уж лучше они попадут в какой-нибудь детский дом, чем останутся в этом осажденном городе. Только вот каждый раз, проверяя списки, она огорченно шла в холодную квартиру. Пока нет, пока не их очередь...
Город стоял под снегом, как под саваном. Улицы были пусты, дома вокруг были чёрные от копоти и холода. Морозный воздух резал лёгкие, как стекло. Люди ходили, согнувшись, как старики, хотя многим было по двадцать, по тридцать лет. Даже дети сгорбились от тяжести ноши, что на них свалилась. Каждый шаг людям давался с трудом, каждое дыхание было как последнее... Поэтому она понимала слёзы и отчаяние Тамары, когда у неё украли карточку хлебную. А уж документов лишиться и вовсе самая большая неприятность.
Вдруг завыли сирены, и каждый уже знал, что это означает.
- Господи, дождаться бы утра и уехать! - рыдала Тамара, забегая в квартиру, велев Анне и Василию выбегать и спускаться в подвал, где было бомбоубежище.
Тут и Ленины дети выбежали из квартиры. Алёна вела за руку слабого, едва передвигающего ноги Вовочку, приговаривая сердито:
- Собери силы, собери! Бежать надо!
Тут раздался грохот прям у самого подъезда и Лена отпрянула от двери, которую она намеревалась открыть. Затем крики, визги.
Когда всё же удалось выйти наружу, Лена чуть не закричала - рядом лежали Тамара и её дети Анна и Василий. Чуть поодаль соседка баба Настя и её муж дед Егор.
Лена призвала всё самообладание, чтобы не закричать и не заплакать. Толкнув детей в сторону входа в подвал, она спустилась вслед за ними.
Там, сидя посреди людей в кромешной темноте, женщина думала о своих детях, о том, что на месте Скворцовых могла быть она и её дочь с сыном. На их месте...
Вдруг женщине пришли на ум мысли, от которых она пришла в ужас, но всё же... Если у неё есть шанс спасти сына и дочь, она этим воспользуется.
Когда всё стихло и люди стали разбредаться по квартирам, которые остались без стёкол, Лена отправила детей к себе, а сама вошла в квартиру Тамары. На столе лежали документы Василия и Анны. Это было неправильно, нечестно. Но ведь они теперь им не нужны, а ей нужно спасать Алёну и Вову. По возрасту они подходят.
- Мама, Вова еле дышит, - жалобно посмотрела на неё четырнадцатилетняя Алёнка.
- Знаю, дочка. Ты сама еле держишься. Да и я чувствую упадок сил, но нам силы нужны, нам нужно думать о хорошем, иначе мы не выживем. Помоги-ка мне, - Лена отодвинула комод, отодрала с задней стенки фанеру и, взяв в руки молоток и гвозди, начала заколачивать окно. Одно стекло в комнате выбило ударной волной.
Они жили в этой комнате с тех пор, как на кухне и в детской вообще не осталось стёкол, теперь вот посреди зимы и тут фанера будет.
- Вы уезжать должны, произнесла Лена. - Завтра же!
- Ты документы получила? Но почему молчала, мама?
- Потому что я их не получала, - покачала головой Лена. - Вы возьмёте документы Скворцовых и по ним переправитесь по Дороге жизни.
- А ты?
- А на меня документов нет, - пожала плечами Лена. - Да и я здесь нужна. Если все медики уедут, кто несчастным людям помогать станет? Я всё продумала, дочка. Анне пятнадцать лет, тебе четырнадцать, вполне можешь выдать себя за неё. То же самое с Вовой - он на два года младше Василия, но от голода худой, всегда можно сказать, что он и был такого маленького росточка.
Алёна посмотрела на шестилетнего братишку и вздохнула. Затем подняла на мать полные слёз глаза.
- А как же мы без тебя?
Елена подошла к дочери и взяла её лицо в свои ладони:
- Алёнка, не время слёзы лить. Слышишь? Если Вова здесь останется - он умрёт. А потом я и ты. Я не могу смотреть на это, слышишь? Ты будешь храброй девочкой, ты справишься и вывезешь его из Ленинграда. Мне будет проще здесь оставаться и знать, что вы в безопасности.
Лена не была в этом уверена, но всё же шанс на то, что они выберутся, был.
- Я не пропаду. Никому не скажу, что вы уехали. Буду по-прежнему получать вашу норму хлеба.
- А когда домуправ придет переписывать жильцов, что ты скажешь?
- Скажу, что вы живы и ушли искать дрова. Придумаю что-нибудь.
Лене было тяжело. Она всегда жила по совести, поступала честно, но теперь ей предстояло выжить и спасти детей.
Алёна посмотрела на мать и не увидела в её глазах страха. В них читалась усталость и безграничная любовь к своим детям. Девочка кивнула, прошептав:
- Хорошо, я увезу его.
- Когда будете в безопасности, когда поймешь, что можно не показывать чужие документы, выброси их. Лучше скажи, что потеряли. Самое главное в эвакопункт попасть, а там, говорят, дальше документы не спрашивают. Списки только в самом начале нужны.
На следующее утро их пути разошлись в разные стороны - Елена отправилась в госпиталь, а Алёнка, посадив на сани слабого и стонущего Вову, побрела в сторону Финляндского вокзала, где находился эвакопункт. Оттуда их должны были направить к Ладожскому озеру.
Лена смотрела на них и глаза её заволокло слезами. Она глядела в спины своим детям и думала о том, увидит ли их еще раз, или не доведётся.
- Храни вас, Бог... - прошептала она и, покачиваясь от слабости и голода, побрела в сторону госпиталя.
****
Алёне было очень страшно в тот момент, когда она протягивала документы молодому лейтенанту. А вдруг их обман раскроется? Маму тогда арестуют. А что с ними будет? Пока еще никто не сообщил, что Скворцовы погибли. В этой суматохе даже доумправ не проходил со списком для уточнения.
- Скворцова Анна, Скворцов Василий. Так, есть такие в списках. Проходите в машину.
Она вздохнула с облегчением - никто не спросил, где Скворцова Тамара. Ей пришлось бы говорить, что её мать умерла. Пусть она имела бы в виду соседку, но язык не поворачивался так говорить.
Они сели в кузов, было очень и очень холодно, ветер морозный пробирал до костей. Прижав к себе братишку, Алёна шепнула:
- Всё будет хорошо. Мы выживем, и маму нашу увидим, и отца дождемся. Обязательно, слышишь?
Она прижимала его к себе так, будто хотела согреть его своей душой.
Эта дорога казалась бесконечно долгой. Каждую секунду она прислушивалась не летят ли немецкие самолёты. Дети плакали, были стоны, тихие голоса, а Алёнка думала только о том, чтобы добраться до следующего пункта назначения и передать Вову врачам.
Но пусть, казалось, не заканчивался. Мать дала им в дорогу два кусочка хлеба и два кусочка сахара. Это всё, что у них оставалось дома.
Но наконец их выгрузили на станции, затем посадили в поезд и она слышала, что их отправляют в Вологду. Позже в поезде им раздали хлеб и воду, что помогло обессиленным людям подкрепиться.
Добравшись до Вологды, Алёна передала брата в руки санитаров, которые встречали эшелон с эвакуированными. Теперь ей не нужно было врать и предъявлять чужие документы. Еще в поезде она назвала их настоящие имена, сказав, что документы у неё, вероятно, выпали. Никто не стал допрашивать детей или сомневаться в их словах - в этом поезде были те, кто прошел по спискам в эвакопункте. Улучшив момент, она просунула в щёлку вагона бумаги, которые унесло ветром. Алёна знала, что им обязательно дадут новые. Да, придется соврать, что мать не дошла до эвакопункта, но она обещала ей, что убережёт Вову. Всю ночь она слушала наставления матери и знала, что теперь на ней ответственность за брата.
Продолжение в главе "Огонь, который не погаснет"