Глава 7.
Ночь в Бурсе была тихой, но во дворце Османа-бея сама тишина, казалось, кричала. Елену вели по пустым, гулким коридорам. Она не знала, куда и зачем ее ведут. Она думала, что это, возможно, очередная беседа с Бала-хатун или поручение от самого бея.
Но когда ее ввели не в светлые женские покои, а в личный кабинет Османа, где горело лишь несколько свечей, а в тенях застыли несокрушимые фигуры Тургута и Аксунгара, ее сердце пропустило удар. Она поняла. Это конец.
Осман сидел за своим столом, и его лицо было непроницаемо, как у изваяния. Он не кричал. Он не обвинял. Он молча смотрел на нее, и этот взгляд был страшнее любого меча. Он медленно, двумя пальцами, пододвинул к ней по столу крошечный, туго свернутый клочок пергамента. Записку, снятую с лапки голубя.
Елена посмотрела на записку, и ее лицо, еще мгновение назад бывшее лишь слегка встревоженным, превратилось в безжизненную маску. Весь воздух, казалось, покинул ее легкие. Она попыталась что-то сказать, но смогла лишь выдохнуть:
– Я… я не знаю, что это…
– Не лги, Елена, – сказал Осман, и его голос был тих, но в нем была такая тяжесть, что, казалось, от него могли треснуть камни. – Не лги хотя бы сейчас. Я дал тебе дом. Я дал тебе защиту и почет. Моя жена, Бала-хатун, назвала тебя сестрой.
Она плакала вместе с тобой о твоих потерях. Она заботилась о твоих детях, как о своих. И вот твоя плата? Записка, которая должна была отправить меня на смерть и сделать ее вдовой?
Записка, которая должна была утопить в крови этот город и всех его жителей, включая твоих собственных соотечественников?
Каждое его слово было как удар плетью. Он не пытал ее тело. Он выворачивал наизнанку ее душу. Он говорил не о ее предательстве по отношению к нему, а о ее предательстве по отношению к той, кто единственная проявляла к ней доброту.
И это сломало ее.
Она рухнула на колени, и из ее груди вырвался не плач раскаяния, а дикий, яростный стон.
– Вы не понимаете! – закричала она, и ее лицо исказилось от боли и ненависти. – Вы ничего не понимаете! Да, я сделала это! И сделала бы снова!
Тургут шагнул было вперед, но Осман остановил его жестом. Он хотел услышать все.
– Он был благороден! – кричала она, и слезы текли по ее щекам. – Мой господин, текфур Сарос! Он был последним настоящим римлянином в этой проклятой земле! Он верил в честь, в закон, в Империю! А вы… вы, варвары, пришли и унизили его! Вы выставили нас, его семью, на позор под стенами его собственного города! А потом этот щенок Ликург убил его, как собаку! Вы все! Вы все виноваты в его смерти! Вы разрушили мой мир!
Она задыхалась от рыданий.
– Этот город должен был принадлежать ему! А теперь им правите вы! Я ненавижу этот город! Я ненавижу вас! Когда ко мне пришел человек от императора, он пообещал мне не золото. Он пообещал мне месть. Он пообещал, что имя Сароса будет отомщено, а вы будете уничтожены. И я согласилась. Я помогала ему. Я передавала ему все, что слышала во дворце. О ваших планах, о ваших страхах, о ваших ссорах. Я делала это не ради Империи. Я делала это ради него! Ради памяти о нем!
Исповедь была окончена. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Елены. Осман, Тургут и Аксунгар переглянулись. Они ожидали услышать о золоте, об амбициях, о верности Византии. Но мотив этого предательства оказался куда глубже и страшнее. Это была не измена. Это была извращенная, фанатичная верность мертвому человеку.
– Кто еще? – спросил Осман, и его голос был ледяным. – Кто еще из моих жен, из моих госпож, помогал тебе? Кто был твоим покровителем здесь?
Елена подняла на него заплаканные, но полные искреннего недоумения глаза.
– Никто. Зачем мне чья-то помощь? Я все сделала сама. Ваша госпожа Малхун слишком горда, чтобы сговориться с гречанкой. А ваша госпожа Бала…
При имени Бала ее лицо снова исказилось от боли.
– Она… она была слишком святая. Она была моей единственной подругой в этом проклятом месте. И я предала ее. Я ненавижу себя за это больше всего на свете. Но я сделала бы это снова. Ради него. Ради Сароса.
Осман и его соратники поняли страшную правду. Змея в их доме была одна. И эта змея была не хладнокровной рептилией, а раненым, обезумевшим от горя созданием. Чудовищем, которое они, сами того не ведая, породили своей же победой.
– Уведите ее, – приказал Осман. – Под усиленную охрану. И чтобы никто не знал.
Когда Елену вывели, Тургут повернулся к Осману.
– Каков будет твой приговор, мой Бей? Закон ясен. Смерть.
Осман молчал. Он смотрел в окно на звезды. Он думал о своей клятве. О государстве, построенном на справедливости. Что такое справедливость в этом случае? Казнить женщину, сведенную с ума горем? Или проявить милосердие к той, что желала ему смерти?
В этот момент дверь в кабинет тихо отворилась. На пороге стояла Бала-хатун. Ее лицо было белым, как полотно, а в глазах стояла такая боль, словно весь мир рухнул. Она, видимо, проснулась от шума и, не найдя мужа, пошла его искать. Она увидела Елену, которую стражники вели по коридору. Она увидела записку на столе. Она все поняла.
Она не смотрела на Османа. Она смотрела на то место, где только что стояла ее подруга, ее «сестра».
– Елена… – прошептала она, и в ее голосе была целая вселенная горечи и непонимания. – Почему?..
Вопрос повис в воздухе.
Осман смотрел на свою жену, на ее страдание. И он понял, что его приговор теперь будет не просто решением правителя. Это будет выбор, который либо исцелит, либо нанесет еще одну страшную рану сердцу самого близкого ему человека. Он стоял перед самым тяжелым судом в своей жизни.
Предатель найден, и мотивы его оказались страшнее, чем можно было вообразить. Но что теперь делать Осману? Следовать закону воина и казнить змею?
Или проявить милосердие, о котором он так много говорит, и тем самым, возможно, посеять сомнения в своей силе в глазах соратников?