— Матвей, ты с ума сошёл! Бросить всё ради женщины, которая тебя предала? — Оля швыряла мои вещи в чемодан, глаза её горели от ярости. — Она же бросила тебя в четырнадцать лет! Исчезла без объяснений!
Я молчал, складывая документы. Звонок из больницы всё ещё звенел в ушах: «Ваша мать, Антонина Павловна Соколова, перенесла инсульт. Она одна, никого больше нет. Вы — единственный родственник в её документах».
— Понимаешь, Оленька, я не могу её бросить. Как бы там ни было — она моя мать.
— Твоя мать? — Оля развернулась ко мне, лицо исказилось от боли. — Твоя мать бросила тебя ради любовника! Отец рассказывал, как она собрала вещи и исчезла ночью, оставив записку: «Нашла настоящую любовь». А ты что, забыл?
Нет, не забыл. Семнадцать лет я носил в себе эту обиду. Семнадцать лет ненавидел женщину, которая родила меня и предала. Отец умер пять лет назад, так и не простив её. А я... я думал, что тоже не прощу. Но когда услышал, что она одна, больная, беспомощная — что-то внутри меня сломалось.
— Я должен поехать, Оль. Не могу объяснить почему, но должен.
Она посмотрела на меня долго, потом тихо сказала:
— Тогда поезжай. Но я не поеду с тобой. Не могу смотреть, как ты разрушаешь свою жизнь ради призрака.
* * *
Городок, куда меня привёз автобус, показался мне декорацией к фильму про забытую Россию. Покосившиеся дома, заросшие дворы, старики на лавочках. Адрес я нашёл с трудом — дом стоял на окраине, окна заколочены досками, крыша местами прогнила.
Ключ лежал под цветочным горшком, как сказала соседка тётя Клава — единственная, кто навещал мать после больницы.
— Она совсем плохая, сынок, — всхлипывала тётя Клава. — Левая сторона не слушается, говорить почти не может. Я ей и супчик варю, и лекарства приношу, но что я... Хорошо, что ты приехал наконец.
Наконец? Будто я знал, где она живёт эти семнадцать лет.
Дом внутри оказался удивительно чистым и уютным. Потёртая, но добротная мебель, везде фотографии... Моих фотографий. На комоде — я в семь лет с первым выбитым зубом. На стене — школьная фотография в девятом классе. На столе — даже моя фотография с института, которую я не помнил, чтобы кому-то отправлял.
— Мама? — позвал я, и голос мой дрогнул.
Из спальни послышался слабый стон. Я вошёл и замер.
На кровати лежала маленькая, сморщенная женщина с седыми волосами. Левая сторона лица была неподвижна, рука безжизненно лежала поверх одеяла. Это была моя мать — но такой я её не помнил. Помнил красивую, яркую женщину тридцати пяти лет. А этой старушке было... Боже, ей же всего пятьдесят два!
Она открыла глаза, увидела меня — и заплакала. Беззвучно, только слёзы текли по щекам.
— Мат... вей... — с трудом выговорила она, и протянула ко мне дрожащую правую руку.
Я не взял её. Не мог. Семнадцать лет обиды не исчезают в одну секунду.
— Я приехал, чтобы... ухаживать за тобой, — сказал я сухо. — Пока ты не поправишься.
Она кивнула, всё ещё плакала.
* * *
Первые недели были адом. Я кормил её с ложечки, помогал мыться, давал лекарства — и всё это молча, механически. Мы почти не разговаривали. Что тут говорить? Слишком много лет, слишком много боли между нами.
Но постепенно я начал замечать детали. В её тумбочке лежала толстая папка — моих фотографий, вырезок из школьной газеты, где упоминалось моё имя, даже распечатка моего профиля из соцсети. Всё аккуратно подписано датами. Она следила за моей жизнью все эти годы.
В шкафу висело моё детское пальто. На кухне стояла моя любимая чашка — та самая, синяя, с собачкой. В книжном шкафу — все мои учебники, аккуратно расставленные по годам.
— Мама, — сказал я однажды вечером, когда укрывал её одеялом. — Почему ты хранила всё это?
Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я отвернулся.
— Ты... был... всей... моей жизнью, — медленно, с трудом произнесла она.
— Тогда почему ушла? — вырвалось у меня. — Почему бросила меня?
Она закрыла глаза, и по лицу снова потекли слёзы.
— Не... могу... рассказать... Больно...
— Мне тоже было больно! — крикнул я. — Семнадцать лет! Знаешь, каково это — объяснять в школе, почему мама бросила семью ради любовника?
Она резко открыла глаза:
— Любовника? Какого... любовника?
— Папа сказал, что ты нашла другого мужчину. Что написала записку...
Мать попыталась сесть, но левая сторона не слушалась. Правой рукой она показала на комод:
— Ящик... нижний... ключ... под матрасом...
Я нашёл маленький ключик и открыл ящик. Там лежали письма. Сотни писем, адресованных мне. Все нераспечатанные.
Самое раннее датировалось месяцем после её ухода:
«Мой дорогой Матвейка! Прости маму, что пришлось уехать. Я не могла рассказать правду — ты бы не понял. Но знай: я люблю тебя больше всего на свете, и не было ни одного дня, чтобы я о тебе не думала...»
Руки тряслись, когда я разворачивал письмо за письмом. Каждое — это кусочек её жизни. Работа на двух работах, чтобы отправлять деньги отцу (он говорил, что никаких денег не было!). Попытки увидеться со мной — папа запрещал. Её болезни, одиночество, и в каждом письме — бесконечная любовь ко мне.
— Почему... почему ты их не отправляла? — спросил я, держа в руках целую жизнь.
— Боялась... что возненавидишь... ещё больше... — прошептала она.
— А записка? Папа говорил, ты написала, что нашла настоящую love...
— Никакой... записки... не писала... — Мать плакала. — Сбежала... ночью... Не могла... прощаться...
— Но почему? Почему сбежала?
Она молчала долго. Потом тихо сказала:
— Покажи... спину...
— Что?
— Разденься... покажи спину...
Я не понимал, зачем, но снял рубашку. Мать посмотрела и снова заплакала:
— Шрама... нет... Значит, зажил... хорошо зажил...
Я оцепенел. Шрам. Я помнил тот вечер смутно — мне было четырнадцать. Папа пришёл пьяный, кричал на маму. Я заступился за неё. Он толкнул меня, я упал и ударился о разбитую бутылку...
— Мама...
— Он... тебя ударил... — говорила она, задыхаясь от слёз. — Ты... истекал кровью... А он... не хотел... ехать в больницу... Сказал... что сам... виноват... Я поняла... что в следующий раз... может убить... Должна была... тебя спасти...
Комната поплыла перед глазами. Я вспомнил: да, мама увозила меня в больницу. Отец кричал, что это она во всём виновата. А потом... потом её не стало.
— Но почему не взяла меня с собой?
— Куда? — Она смотрела на меня с болью. — У меня... ничего не было... Ни денег... ни жилья... А у тебя... школа... друзья... Думала... без меня... он не будет... пить... Будет... хорошим отцом...
— Он пил. Ещё больше пил. И всегда говорил, что это ты во всём виновата.
Мать закрыла лицо рукой:
— Прости... меня... Не знала... как по-другому...
Я сел на край кровати и взял её за руку. Впервые за месяц.
— Мама... прости меня. За то, что ненавидел. За то, что не искал тебя.
— Не смел... искать... — прошептала она. — Боялась... что откажешься... видеть...
Мы плакали вместе. Семнадцать лет обиды, недопонимания и боли выплёскивались в слезах.
* * *
Всё изменилось после того разговора. Мать стала быстрее поправляться — как будто груз с души спал. Мы говорили часами. Она рассказывала о своей жизни: как работала продавцом и уборщицей, как снимала комнатку в коммуналке, как каждый рубль откладывала, чтобы помочь мне с учёбой.
— Деньги на институт? — удивился я. — Папа сказал, что заработал сам...
— Я... каждый месяц... переводила... на его счёт... — Мать улыбнулась слабо. — Писала... что это от тёти Нины... его сестры... Он... не знал...
Оказалось, что все мои достижения — стипендии, призы, дипломы — она знала наперечёт. Следила через соцсети, через общих знакомых. Радовалась моим успехам и плакала от счастья, когда увидела фотографии с дипломом о высшем образовании.
— А когда... женился... на Оле... — призналась она, — я... плакала всю ночь... От радости... что у тебя... есть семья...
— Мы не женаты, — сказал я. — Просто живём together...
— Она... красивая... умная... Ты... её любишь?
— Люблю. Но она не понимает, почему я здесь.
— Позвони... ей... — попросила мать. — Объясни...
* * *
Оля не брала трубку три дня. Когда наконец ответила, голос был холодным:
— Ну что, насладился общением с мамочкой?
— Оль, послушай... Всё было не так, как мы думали...
Я рассказал всё. Про письма, про правду о том вечере, про то, как мать спасала меня и расплачивалась за это семнадцать лет одиночества.
Долгое молчание. Потом тихо:
— Матвей... я... не знала... Господи, как же ей было тяжело...
— Приезжай, — попросил я. — Познакомься с ней по-настоящему.
— Но я же была такой грубой... Говорила ужасные вещи...
— Она поймёт. Мама всегда понимает.
* * *
Оля приехала через неделю. Я видел, как она нервничает, входя в дом. Мать лежала на диване в гостиной — мы перенесли её туда, чтобы было удобнее.
— Антонина Павловна, — Оля подошла и опустилась на колени рядом с диваном. — Простите меня. Я была неправа. Говорила ужасные вещи...
Мать протянула ей руку:
— Ты... защищала... его... Это... правильно... Женщина должна... защищать... своего мужчину...
— Он не мой муж пока, — улыбнулась Оля, и я увидел, как она расслабилась.
— Пока? — мать посмотрела на меня лукаво, и я понял, что старая Антонина Павловна, какой я её помнил в детстве, никуда не делась.
В тот вечер мы сидели втроём на кухне. Мать уже могла сидеть с поддержкой, речь становилась всё чётче. Оля готовила ужин и рассказывала о нашей жизни в городе. Мать слушала жадно, задавала вопросы, смеялась над Олиными рассказами.
— Знаете, — сказала Оля, помешивая суп, — а ведь Матвей весь в вас. Тот же упрямый характер, та же готовность жертвовать собой ради других.
— Он... хороший мальчик... — мать гладила мою руку. — Всегда был... добрым...
— Иногда слишком добрым, — засмеялась Оля. — Всех бездомных кошек домой тащит.
— Это... я его научила... — призналась мать. — Помнишь... Матвейка... как мы... котёнка подобрали?
Я помнил. Мне было лет восемь, мы шли из магазина, и я увидел крошечного котёнка в луже. Мать сразу подхватила его, завернула в шарф, понесла домой. Отец ругался, но котёнок остался. Мурзик прожил с нами много лет.
— А помнишь, как я... учила тебя... готовить блинчики? — продолжала мать, и в голосе её появились живые нотки.
— Помню. Ты говорила, что настоящий мужчина должен уметь готовить для своей семьи.
— И... правильно говорила... — мать посмотрела на Олю. — Он... готовит хорошо?
— Лучше меня, — призналась Оля. — Я только яичницу умею нормально делать.
Мы говорили до поздней ночи. Вспоминали моё детство, мать рассказывала, каким я был смешным малышом, как первые слова говорил не "мама", а "кися" — увидел кота и влюбился навеки.
* * *
Оля осталась на выходные, потом сказала, что должна возвращаться на работу. Но перед отъездом подошла ко мне:
— Матвей, я приму решение переехать сюда.
— Что? — я не поверил своим ушам.
— Ну подумай сам: что нас держит в городе? Съёмная квартира, работа, которая мне не нравится? А здесь... здесь твоя мама. И она нуждается в нас.
— Но твоя карьера, планы...
— Планы можно изменить. А мама у тебя одна. — Оля обняла меня. — К тому же, мне она нравится. Настоящая, сильная женщина. И я хочу, чтобы наши дети знали свою бабушку.
— Наши дети? — переспросил я, и сердце забилось чаще.
— А ты думал, я буду жить с тобой в гражданском браке всю жизнь? — рассмеялась Оля. — Нет уж, если переезжаю к твоей маме, то только как жена.
Я поцеловал её, и в этот момент понял: вот оно, счастье. Не в красивых планах и карьерных достижениях, а в том, чтобы быть рядом с теми, кто тебя любит.
* * *
Прошёл год. Мать окрепла настолько, что снова могла готовить и даже работать в огороде. Правда, левая рука всё ещё слушалась плохо, но она не жаловалась.
Мы с Олей обвенчались в местной церквушке. Мать плакала от счастья, когда я надевал на Олин палец кольцо. А потом шептала мне на ухо:
— Береги её... она... золотая...
Оля нашла работу в районной больнице — она медсестра, а здесь как раз нужны были специалисты. Я работал удалённо, благо интернет до нашего городка добрался.
Дом мы отремонтировали, появилась современная мебель, но старые фотографии остались на местах. Мать говорила, что это её сокровище — память о тех годах, когда она могла любить меня только издалека.
Однажды вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели закат, мать сказала:
— Знаешь... Матвейка... я не жалею... что тогда... ушла...
— Как не жалеешь? — удивился я. — Семнадцать лет в разлуке...
— Если бы... я не ушла... — она говорила медленно, но чётко, — ты бы... вырос другим... Злым... агрессивным... как отец... А ты... добрый... правильный... Значит... я всё... сделала правильно...
Я обнял её, и она прижалась ко мне, как маленькая девочка.
— А теперь... мы вместе... И я так... счастлива...
Оля, услышав наш разговор, подсела к нам:
— Антонина Павловна, а вы знаете, что скоро станете бабушкой?
Мать замерла, потом медленно повернулась к Оле:
— Правда?
— Правда. Второй месяц уже.
Мать заплакала. Но это были слёзы такого счастья, что мне стало тепло на душе.
— Внучек... или внучка... — шептала она. — Господи... дожила...
— Дожили все, мам. И будем жить дальше. Все вместе.
Сейчас, когда я пишу эту историю, на моих коленях спит трёхмесячный Павлик — мы назвали его в честь деда, мамы Антонины Павловны. Она возится с ним как с собственным сыном, поёт колыбельные, рассказывает сказки.
А Оля говорит, что хочет ещё детей. "Пусть у бабушки будет много внуков, — смеется она. — Она заслужила."
Заслужила. Семнадцать лет одиночества, боли и самопожертвования. Семнадцать лет, когда она любила меня на расстоянии и верила, что когда-нибудь мы снова будем вместе.
Иногда я думаю о том, что было бы, если бы я не поехал к ней тогда. Если бы позволил обиде победить. Мать умерла бы одна, а я всю жизнь носил бы в душе тяжесть непрощенной любви.
Но я поехал. И оказалось, что семья — это не идеальная картинка из интернета. Семья — это способность прощать, принимать и любить несмотря ни на что. Это готовность пожертвовать всем ради близких. И это понимание, что самые важные решения в жизни принимаются не разумом, а сердцем.
Мать была права тогда, семнадцать лет назад. Она спасла меня единственным способом, каким могла. А теперь я спасаю её — просто тем, что нахожусь рядом, люблю и не отпускаю.
И знаете что? Это и есть настоящее счастье.
Рекомендуем почитать:
Рассказ принадлежит автору канала Мария Фролова. Если вам понравился данный рассказ, переходите на её канал, там вас ждут много интересных жизненных рассказов.
Если вам понравился рассказ, то поддержать канал вы можете ТУТ 👈👈