Женя Миллер

— Ритка, ты чего телишься? Давай, накладывай мне в контейнеры, пока горячее! А то знаю я вас, сейчас сами всё сожрёте, а мне, бедной родственнице, опять одни кости да пустые макароны достанутся! Голос тёти Гали, визгливый и требовательный, разносился по всей квартире, заглушая даже бормотание телевизора. Кира, замершая в коридоре с праздничным тортом в руках, прикрыла глаза. Ей было двадцать шесть, она работала бухгалтером в крупной ярославской фирме, давно жила отдельно, сама оплачивала съемную квартиру и привыкла к самостоятельности...

— Твоя коляска здесь стоять не будет! Она мне весь коридор загородит, я спотыкаться на старости лет не намерена! — голос Аграфены Ивановны звенел от металла, отражаясь от выцветших обоев тесной калужской хрущевки. Злата, тяжело опустившись на пуфик, прикрыла глаза. После двенадцатичасовой смены в хирургическом отделении у нее гудели ноги, а поясницу тянуло так, что хотелось выть. На двадцать шестой неделе беременности запахи больницы, усталость и вечные скандалы дома сливались в один бесконечный кошмар...

Глухой удар в дверь заставил Злату подскочить на кровати. Девушка инстинктивно вжалась в угол, натянув одеяло до самого подбородка. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках гулким эхом. За окном выл холодный ярославский ветер, но настоящий ледяной ужас находился прямо здесь, за тонкой межкомнатной дверью. — Златка! Открой, кому говорят! — хриплый, пьяный голос дяди Арсения сорвался на визг. — У нас с пацанами трубы горят! Дай тысячу до завтра! Я же знаю, что у тебя зарплата была! Следом раздался грохот — кажется, в коридоре упала тяжелая дубовая вешалка...

Воскресенье, семь утра. Время, когда даже городские птицы в спальных районах Рязани, кажется, стараются петь тише, чтобы не будить уставших за неделю людей. Лидия спала тяжелым, глухим сном без сновидений. У нее ныли ноги — привычная расплата за смены в парикмахерской, где она по десять-двенадцать часов стояла над чужими головами, вдыхая пары аммиака и лака для волос. Рядом, разметав руки, тяжело дышал Арсений. Вчера в автосервисе был аврал, он вернулся за полночь, пропахший машинным маслом и бензином, с черной въевшейся грязью под обломанными ногтями...

— Держи. С праздником, — Мирон небрежно бросил на кухонный стол небольшую картонную коробочку. — А это, — он бережно, почти с благоговением достал из внутреннего кармана куртки бархатный синий футляр, — для мамы. Вечером поедем поздравлять. Евдокия вытерла влажные руки о кухонное полотенце. В воздухе пахло жареными котлетами и усталостью — ее личной, накопившейся за семь лет брака усталостью, которая, казалось, въелась даже в обои их тесной череповецкой двушки. Она потянулась к своей коробочке. Внутри на куске дешевого поролона покоились серьги...

— Ты издеваешься надо мной? Я прошу у тебя жалкие сорок тысяч на нормальный костюм! У Сереги юбилей в загородном клубе, там будут нужные люди, это мой единственный шанс завести полезные связи! А ты предлагаешь мне пойти в старом пиджаке, в котором я еще на прошлой работе корпоративы отмечал?! — лицо Олега побагровело от возмущения, он с такой силой грохнул кружкой по столешнице, что недопитый чай выплеснулся на чистую скатерть. Евдокия устало закрыла глаза и потерла пульсирующие виски. Перед ней...

— Ты совсем тронулась умом от своих книжек! Какая измена? Тебе лечиться надо, Кира! К психиатру сходи, истеричка! — голос Демьяна разносился по всему первому этажу нашей дачи, отражаясь от деревянных стен и больно ударяя меня по ушам. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках осколки разбитой чашки. По моим пальцам текла вода вперемешку с кровью от пореза, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только липкий, парализующий ужас и абсолютное бессилие. В кресле напротив, лениво закинув ногу на ногу и поправляя сползший шелковый халатик, сидела Лидия — девушка брата моего мужа...

— Ты не понимаешь, Клава! Это временно! Я всё верну, до последней копейки верну! — голос Арсения, обычно бархатный, поставленный для лекций на филологическом факультете, сейчас срывался на жалкий, тонкий визг. Его ухоженные пальцы, привыкшие бережно перелистывать томики Серебряного века, судорожно комкали старую цветастую наволочку. Ту самую наволочку, внутри которой, на самом дне шкафа, в картонной коробке из-под зимних сапог, еще вчера лежали миллион двести тысяч рублей. Деньги, которые Клавдия по крупицам собирала четыре года...

Часы на микроволновке показывали 02:15 ночи. Варвара, стараясь не скрипеть половицами, тихонько приоткрыла дверь спальни, чтобы сходить на кухню за стаканом воды. Очередной квартальный отчет выжал из нее все соки, и от переутомления в горле пересохло так, что было больно глотать. Она потянула ручку на себя, и в ту же секунду в образовавшуюся щель с глухим, тяжелым стуком ввалилось чье-то тело. Варвара от неожиданности вскрикнула, отшатнувшись назад. На ковре, прямо у порога их с мужем спальни, в нелепой позе лежал человек...

— Опять вялые розы подсовываешь людям, Кристина? — резкий, скрипучий голос разорвал уютную тишину цветочного магазина. Кристина вздрогнула, выронив секатор. Инструмент со звоном упал на кафельный пол, усыпанный обрезками зеленых стеблей. Девушка медленно выдохнула, стараясь унять мгновенно участившееся сердцебиение, и подняла глаза. У входа, плотно притворив за собой стеклянную дверь, стояла Тамара Павловна. Как всегда — в своем безупречном драповом пальто, с идеально уложенными жесткими волосами цвета «баклажан» и поджатыми в тонкую линию губами...

— Мам, а почему ты плачешь? Тебя бабушка опять обидела? Тоненький голосок пятилетней Миланы заставил Кристину вздрогнуть. Она сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю, и беззвучно глотала слезы, глядя на свои руки. Кожа на ладонях покраснела и шелушилась, под ногтями въелась земля, которую не брала ни одна щетка, а на правом запястье красовался свежий ожог от кипящего маринада. — Нет, мышонок, все хорошо, — Кристина натянула улыбку, поспешно вытирая лицо тыльной стороной ладони...

— Ты меня вообще слышишь, Артём?! — пронзительный голос Жанны Петровны эхом разлетелся по лестничной клетке, заставив соседскую собаку зайтись хриплым лаем. — Твоя родная сестра с ребёнком на улице осталась! А вы тут в тепле и уюте сидите! Немедленно пускайте нас к себе, а потом будем думать, как вы ваш кредит отдавать будете! Инга стояла в коридоре своей собственной квартиры, инстинктивно прикрывая руками едва округлившийся живот. На пороге, сжимая в руках дешевые клетчатые баулы, стояли две женщины:...